April 16th, 2010

маски

"Один день Ивана Денисовича" А.Чайковского, Пермский театр оперы и балета, реж. Г.Исаакян

Коль скоро русскоязычная опера идет с русскими электронными субтитрами, для авторов спектакля принципиально важной задачей было донести до слушателя если не текст Солженицына, то по крайней мере какую-то извлеченную из него "суть". Что само по себе как задача, пожалуй, и достойно уважения. Совершенно непонятно только, почему для этого понадобилось сочинять и ставить именно оперу, ведь для решения данной задачи оперный жанр менее всего удобен и пригоден? Тем более, что авторский текст при переработке его в либретто неизбежно пришлось переводить в монологи и хоры. Могло ли из этого выйти что-нибудь путное хотя бы теоретически - не берусь судить, но у Чайковского определенно не вышло. У него Шухов сам рассказывает, то есть поет, все, что за него в повести говорит автор, а хор попутно поставляет публике необходимые для понимания рассказа героя сведения, то есть буквально: хоровым эпизодом представлен, например, краткий словарик лагерного жаргона. И опять-таки - если замысел в том, чтобы сообщить или напомнить, что такое кондей и кто такие вертухаи, то меньше всего для этого годится жанр оперы. Если же дело в музыке - тогда именно она должна быть основным содержанием спектакля. Но музыка в "Одном дне..." несамостоятельна и несамодостаточна, она даже не иллюстративна, нужна она здесь лишь для оправдания статуса спектакля как оперного, а все остальное достигается - если достигается - за счет, с одной стороны, литературного текста, с другой, за счет сценографического антуража. Да и тут не все гладко. Исаакян не придумал ничего лучше, чем в качестве дополнительной массовки или как двойников зэков из их до-лагерного прошлого задействовать манекены. Эрнст Гейдебрехт выстроил вполне предсказуемую конструкцию из штанкет, обмотанных колючей проволокой. Артисты в ватниках изображают лагерный труд и при этом поют. Волковой "нарисован" атональными красками, тогда как Шухов выводит распевы под стилизованное балалаечное треньканье - в этом смысле Ал-р Чайковский строго придерживается ждановской эстетической платформы. Впрочем, в этом он адекватен Солженицыну, который разоблачал советский строй в стилистике социалистического реализма. Чайковский хочет, чтобы все было как в "настоящей" опере, вплоть до того, что отдавая дань традициям жанра, партии некоторых персонажей-мужчин предназначает для женских голосов. Сама по себе музыка оперы насквозь вторичная, но при этом композитор практически не прибегает к использованию популярных мелодических тем, что, однако, лишь подчеркивает вторичность, несмотря на то, что в оркестре какие только инструменты не задействованы, от органа до баяна (при этом старушачьи браслеты в зале гремели едва ли не громче группы ударных!) Понятно, что лагерный кашель вряд ли может быть прописан в оперной партитуре - ну так, может, все же не стоило все-таки сочинять на материале "Ивана Денисовича" оперу? Тем более, что именно "Один день..." - несомненно, лучшее солженицынское произведение, не беллетризованная публицистика и не бульварные романы, замаскированные под романы идей, а в полном смысле художественная проза. Что, кстати, с помощью минимума выразительных средств сумел показать в своем моно-спектакле Александр Филиппенко, подчеркнуть достоинства солженицынского опуса и прикрыть его недостатки:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1005767.html?nc=5

Если уж Исаакяну хотелось выразить свое отношение к русскому тоталитаризму, как ему привычнее, через оперу - вполне можно было использовать какое-нибудь классическое сочинение, где так или иначе затронута тематика тюремной неволи, слегка ее развив и транспонировав - скажем, "Набукко" Верди, "Кармен" Бизе или даже "Летучую мышь" Штрауса, причем хорошо известно, что аналогичные попытки уже предпринимались. Да и Исаакян с оперной классикой подобным образом поступает обычно без особых сомнений - в "Орфее" у него проплывали через морг-царство мертвых трупы на каталках, а его "Кармен", кстати говоря, запомнилась в первую очередь протекающими казарменными писсуарами. Зато в "Одном дне Ивана Денисовича" оперная условность просто зашкаливает. Ивместо ужаса и отвращения к ГУЛАГу, или хотя бы сочувствия к его жертвам, спектакль вызывает успешку, в лучшем случае - чувство неловкости.
Небольшой чисто разговорный эпизод - единственный момент во втором действии спектакля, который кажется более или менее органичным.Вторым по значимости персонажем оперы оказывается даже не жена Шухова, возникающая в виденях прошлого, которые "прорастают" через "лагерную" сценографию как вставные новеллы (таких эпизодов несколько), но Алешка-баптист, который в самом начале спектакля и ближе к концу дурным тенорком толкует заглавному герою о Боге. С другой стороны - слава Богу, что на сюжет "Ивана Денисовича" написали и поставили хотя бы оперы. А ведь могли бы и до балета додуматься, вот уж смеху-то было бы - миманс в ватниках, па-де-труа Шухова, его жены и Алешки-баптиста, кордебалет вертухаев.