April 14th, 2010

маски

презентация мюзикла "Зорро" в МДМ

Не думал, что проснусь, так что когда все-таки добрался, хотя мероприятие еще и не начиналось, свободных мест уже не было. Но меня с таким почетом встретили и препроводили к столу, назвав при этом "лучшим театральным критиком своего поколения", что я от таких шуток готов был на месте провалиться, тем более, что на столах все равно почти ничего не было. Я уж потом высказал своей знакомой со стороны организаторов: в следующий раз чем гламур на пустом месте разводить, лучше навалите на подносы пирогов с капустой и все будут счастливы, а то, понимаешь, по одной креветочке на тарелку - лучше уж тогда совсем ничего не надо, я, если уж на то пошло, спросонья вообще не ем, а пить хоть сангрию, хоть текилу могу и без всякой закуски.

Из продукции "Стейдж интертеймент" до сих пор самым удачным, на мой взгляд, проектом, была "Мамма мия", но по зрительскому успеху "Красавица и чудовище", годные, как мне казалось, разве что для увеселения трехлеток, оставили ее далеко позади. Однако ударил час и "Красавицы..." Изначально предполагалось, что ее сменит "Король-лев", но продюсеры предпочли "Зорро", проверенный неоднократно кинематографом сюжет с использованием некоторых хитов "Джипси кингз". Несколько фрагментов из французской версии, представленных на презентации, показались достаточно симпатичными по музыке, но, как водится, смущает, что русскоязычный текст снова пишет Алексей Кортнев, а еще больше, что режиссером спектакля будет Нина Чусова. Ни того ни другой на презентации не было. И сумок подарочных не давали - что же мне, однако, делать? Сумка с "Красавицей и чудовищем" окончательно изорвалась, неужели покупать придется?
маски

Выставка "Novanta: Феллини. Гуэрра. Три фильма" на Винзаводе

Спустя несколько дней после официального открытия Федор Павлов-Андреевич в качестве куратора проводил специальную экскурсию по выставке, которая сама по себе изначально, если откровенно, меня интересовала мало. Феллини я не слишком-то почитаю, Гуэрра вызывает у меня отрыжку уже тем, что не вылезает из Москвы, при том что непосредственные результаты его деятельности как писателя и художника совершенно несопоставимы с тем статусом, который ему "раздули" его русские друзья, а видеоинсталляции - не самый мой любимый "жанр" и "формат" даже в т.н. "современном искусстве", не говоря уже про "искусство" как таковое. Мне было важнее а) получить наконец-то давно обещанную книжку Федора и б) напроситься на вечернее представление спектакля "СтарухЫ", который я уже видел, но хотел пересмотреть. Книжку получил - дядя Федор расписался на подарочном экземпляре; на спектакль напросился - помощница тут же позвонила кому следует и нас с безумной феей внесли в списки; оставалось только выставку посмотреть.

Выставка, впрочем, любопытная - не сказать, что более чем, но занятная, особенно когда Павлов-Андреевич сам выступает экскурсоводом. Может, как таковые инсталляции Кати Бочавар или, как, наверное, будет точнее, инсталляциЯ, потому что выставка воспринимается не как набор экспонатов, но как единое целое, особого впечатления на случайного прохожего и не производит. А вот когда дядя Федор на фоне телемониторов и экранов для видеопроекций, где воспроизводятся в том или ином виде фрагменты фильмов Феллини, в лицах разыгрывает свой любимый эпизод из "Амаркорда" - тот, где сумасшедший родственник сидит на дереве и кричит, что хочет женщину, а потом его спускают оттуда вниз - это увлекает. Три совместных работы Феллини и Гуэрры - "Амаркорд", "И корабль плывет", "Джинджер и Фред" - для художницы Кати Бочавар становятся материалом, вполне самодостаточным изначально, но все-таки подлежащим субъективной рефлексии, а следовательно, искажению и расщеплению на атомы даже не идеи, но образа и ощущения. Какие-то эпизоды, особенно что касается "Амаркорда", становятся основой для "видеопортретов" в духе аналогичного проекта Боба Уилсона "Voom", который Павлов-Андреевич не так давно представлял в фонде "Екатерина":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/979654.html?nc=4

Персонажи "Амаркорда" будто бы застывают, но на самом деле, если следить за ними долго, медленно двигаются, меняют свое положение в пространстве замершего кадра. Герои и интерьеры "Джинджер и Фред", наоборот, распадаются на элементы и собирются заново в новые картинки по принципу калейдоскопа, выплескиваясь за рамки телемониторов на облупившиеся стены и потолки выставочного комплекса. "Вратами" в мир, сконструированный из кадров и сцен Феллини в подвале бывшего винохранилища, становится трех-экранная инсталляция, посвященная туману как одному из сквозных образов феллиниевского кинематографа. Еще один лейтмотив - подглядывание, отталкиваясь от соответствующей сценки "Амаркорда", автор экспозиции предлагает подсмотреть за объектом вожделения персонажа-подростка в небольшое, но специально для этого проделанное в стене отверстие.
маски

"Песочный человек", Латвийская национальная опера, реж. Кристиан Шпук

Танцевальные спектакли, которые обычно привозят из прибалтийских стран, отличаются сочетанием современной пластической лексики с драматургическими принципами классического сюжетного балета. Образцом такого сочетания были прошлогодние эстонские одноактовки:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1365955.html?nc=3

Полноформатный двухактный "Песочный человек" - это попытка разыграть и станцевать сюжет новеллы Гофмана в духе экспрессионистской эстетики 1920-1930-х годов, с непременным механистичным кордебалетом, одетым в одинаковые черные платья и костюмы, с расчлененными пластиковыми манекенами, навязчиво возникающим образом маленького мальчика на деревянной лошадке-качалке и пр. - история не обошлась без Фрейда. Сюжет этот по сравнению с литературным первоисточником особых трансформаций не претерпел: мучимый подавленными детскими страхами Натанаэль сначала влюбляется в Олимпию, оказавшуюся куклой, а потом принимает за куклу свою невесту Клару и пытается ее убить. Спектакль идет частично под "живого" Роберта Шумана в исполнении струнного квартета и фортепиано, расположенного в глубине сцены, частично под фонограмму Альфреда Шнитке и Мартина Доннера. Коль скоро используется музыка Шумана, история гофмановского персонажа косвенно проецируется и на биографию композитора - в финале Натанаэля ждет безумие и гибель. Хореография Шпука не слишком выразительна, хотя отдельные ее элементы по-своему интересны, например, эпизод, где уже почти окончательно сошешдий с ума герой хочет убить свою возлюбленную. Но по большей части пластика представляет собой перетасовку общих мест. Впрочем, сочетание определений "современный" и "сюжетный" по отношению к балетному спектаклю неизбежно предполагает оттенок "трэша", и в сравнении, скажем, с "Онегиным" Эйфмана латвийский "Песочный человек" еще очень достойное произведение, просто вторичное. У Андриса Пуданса, танцующего Натанаэля, такое личико, словно его и взаправду в детстве сильно испугали; если его раздеть - поди, без слез не взглянешь, но хореограф благоразумно оставляет его в брюках и в шерстяной жилетке на рубашку и под пиджак, а в таком виде он со своей наивной мордашкой смотрится очень трогательно, как заметила сидевшая по соседству критикесса, похож на члена гитлерюгенда (таких, кстати, уже и в Германии не делают - только в Прибалтике и сохранились), но про остальных действующих лиц можно скажать то же самое. В драматургии спектакля, правда, есть и откровенно слабые места - то, что у Гофмана остается недосказанной тайной, в балете Шпука оборачивается очевидной невнятицей, примером тому может служить "па-де-труа" родителей Натанаэля и Коппелиуса - что там на самом деле случилось, все равно непонятно, но и таинственность, загадочность давних событий разрушена. Кукла Олимпия во втором действии танцует что-то типа пародии на классическую балетную вариацию. А развязка намекает, что избавившись от Натанаэля, Клара впоследствии была счастлива с его другом Зигмундом. Ох уж эти Зигмунды!
маски

на всякого мудреца довольно простоты

Конечно, всюду не поспеешь, и конечно, хватать то и другое урывками - неправильно и бессмысленно. Но от безумной феи я то и дело слышу: "надо было побежать" - когда речь идет об интересных событиях, происходящих одновременно в разных местах. Сделав выбор в пользу чего-то одного и пожертвовав чем-то другим, фея начинает думать, что выбор был ошибочным, и может изводиться этой мыслью неделями, когда о событии уже забыли и те, кто на нем присутствовал, и те, кто его пропустил. Я, правда, и сам такой - до сих пор переживаю по поводу "Дориана Грея" Мэтью Боурна, но хотя бы могу утешаться тем, что у меня была альтернатива - либо остаться на техпрогон спектакля, либо поехать на неделю за казенный счет в Юрмалу, и, естественно, какой бы интерес не вызывал у меня Боурн и каких бы страданий мне это не стоило, выбора как такового, в сущности, не было, на мою долю оставались лишь переживания. В тех же случаях, когда варианты более или менее равноценны, вопрос стоит по-настоящему остро. Безумная фея до сих пор места себе не находит от того, что мы, будучи записанными официально на американский балет 7 апреля, вместо него посмотрели петрозаводскую "Ромео и Джульетту", и я, поддаваясь внушению, тоже начинаю метаться, при том что поезд ушел и след простыл. А бывает еще хуже - когда приходится принимать решение, побежать после чего-то одного на остаток чего-то другого или плюнуть. Я, как правило, плюю, потому что стараюсь определенную грань здравого смысла не переходить. Но иногда можно сделать и исключения, а иной раз они даже стоят того.

Рижский балет закончился в девять на сцене РАМТа - аккурат напротив в Малом подоспел антракт "Глумова" Казанского русского драмтеатра им. В.Качалова. Нехило играют русские в Казани - никуда не спешат, первое действие - два часа! Или было два антракта? Этого мы уже не узнаем, потому что пока поболтали после "Песочного человека" со знакомыми, пока еще посомневались, идти или не идти (а я, в отличие от безумной феи, всегда сомневаюсь, и ее кураж, входя в реакцию с моей инертностью, как правило и дает позитивные плоды), пока перешли Театральную площадь и Петровку - уже и антракт у качаловцев подошел к концу. Посмотрели почти с начала сцену Глумова с Крутицким и кусок следующей, в доме у Глумовых, с Мамаевой и до прихода Голутвина. Очень добротной оказалась постановка Славутского, если судить по увиденному. Для провинциального театра так просто отличная. Без особой "модернизации", но в стильных декорациях из лестниц и полупрозрачных ширм, и костюмах, монохромных по последней европейской моде, но кройкой напоминающих коллекции Зайцева в "национальном" духе (Мамаева - в меховой шапке, но в ажурной пелеринке). С интересными частными решениями - например, Крутицкий принимает Глумова, взгромоздясь на высокую "библиотечную" табуретку, к сидению которой ведет небольшая лестница - сначала Глумов стоит, затем Крутицкий, в соответствии с репликами пьесы, предлагает ему стул, и постепенно Глумов сам оказывается наверху, а Крутицкий - внизу. С добротными актерскими работами, хотя у исполнителя роли Глумова срывался голос. Если даже потратить на такой спектакль весь вечер - и то сильно жалко не было бы. А остаться до конца второго действия даже хотелось. Но мы не могли - надо было побежать на Павлова-Андреевича и мы побежали.
маски

"СтарухЫ" по Д.Хармсу, "Феатр", реж. Федор Павлов-Андреевич

Я искренне обрадовался за Федора, может, даже больше, чем он сам, когда спектакль "СтарухЫ" попал в номинацию театральной премии - не так важно, что он в итоге получит, как сам факт, что на него наконец-то обратили внимание люди театра, а не только тусующаяся вокруг Феди гламурная публика, очень сама по себе милая (зачастую куда более милая, чем театральная), но совершенно чуждая тому, что Павлов-Андреевич делает в театре. К сожалению, как оказалось, преодолеть стереотипы сознания куда сложнее, чем некоторые официальные барьеры. Я как мог агитировал, что мне вообще-то несвойственно, одну знакомую критикессу, пойти на "СтарухЫ", но в ответ услышал: мол, Степанида Борисова, конечно, молодец, но и только-то, а что до Павлова-Андреевича - это так, чем бы дите не тешилось. Совершенно несправедливое не только по тону, но и по существу суждение, увы, весьма распространенное среди профессионалов театра, упорно не желающих признавать Федора за "своего". Пожалуй, отчасти это верно в том смысле, что Павлов-Андреевич, как я для себя решил еще после "Бифема", его первого театрального опыта, работает в эстетике, никак не соотносящейся с традициями русскоязычного театра, настолько вне их, что даже в конфликт с ними не вступает, а существует в какой-то параллельной плоскости. Но результаты, которых он добивается, порой значительнее любых побед признанных "профессионалов". А что касается Хармса, к которому Федор обращается с завидной настойчивостью - я не видел и не представляю себе более точного и адекватного освоения его текстов средствами театра, чем "СтарухЫ".

Спектакль я смотрел еще на одном из премьерных показов в "Мастерской":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1382109.html?mode=reply

Моя безумная фея видела его чуть позднее в помещении "Красного Октября". В своем нынешнем виде "СтарухЫ" не сильно отличаются от исходного варианта, однако в спектакле, где так много определяет сам способ его "бытования" в театральном пространстве, все-таки произошли существенные сдвиги. Может, мне показалось, но по-моему в "Мастерской" год назад "постамент", на котором сидит спеленутая по грудь Степанида Борисова, был ниже и состоял только из куба, а нижнюю его часть в виде усеченной пирамиды "нарастили" уже потом. Сам Павлов-Андреевич как партнер Борисовой по спектаклю располагался со своей "кафедрой", если я опять-таки не ошибаюсь, на задворках зрительного зала, но не совсем уж за спинами у зрителей на последнем ряду. И самое главное - в "Мастерской", как и в "Красном Октябре", публике выдавали бумажные "квиточки" с предуведомлениями о том, что аплодировать не стоит не только во время представления, но и по его окончании, спектакль завершится, когда актриса закроет лицо руками, после чего следует по возможности тихо покинуть зал. В формате, более приближенном к традиционному театральному зрелищу, эта особенность, естественно, утрачена, публика хлопает в финале (что вполне заслуженно по отношению к актрисе и режиссеру, просто стилистически неуместно), а иной раз и по ходу действия - так сказать, от избытка восторга.

Восторг, впрочем, неподдельный. Что творит своим лицом Степанида Борисова, кажется, за гранью возможностей челоческой мимики. То же можно сказать про ее интонации. Жесты, напротив, скупы - но необыкновенно точны. Вообще в спектакле нет ни одного случайного элемента ("насколько неслучайным может быть абсурд" - остроумно заметила после представления Влада Куприна): о простыне, в которую завернута актриса, говорится в исходном тексте - герой заворачиваетв простыную тело старухи; как и про руки, которые особым образом "работают" в спектакле на уровне скупых, условных, символических жестов - герой-рассказчик упоминает о сне, где он видел, как одна его рука превратилась в нож, а другая в вилку; и т.д. При этом хотя даже сам Павлов-Андреевич обозначает жанр "СтарухЫ" как "перформанс", это в полном смысле драматический спектакль, с очень четко выстроенной внутренней драматургией, безупречный по ритму, не говоря уже про визуальное решение. Это тот редкий случай, когда театральную постановку невозможно перенести на видеоноситель - и совсем не из-за пресловутой эфемерной "атмосферы", но по причинам абсолютно объективным: ты не простро смотришь вперед, на сцену, ты находишься на перекрестке двух голосов, принадлежащих номинально одному рассказчику, внутри искуственно созданного стереоэффекта, как бы внутри его сознания, вне которого этот спектакль не воспринимается.

Борисова в Москве бывает не так часто, будут ли еще играть "СтарухЫ" - неизвестно, но после второго раза мне еще больше захотелось посмотреть спектакль снова.
маски

Сергей Юрский в "На ночь глядя"

У меня есть две любимых актрисы - Инна Чурикова и Алиса Фрейндлих. И два любимых актера - Сергей Юрский и Алла Демидова. Дело совсем не в половой принадлежности объекта восхищения и тем более не в его/ее сексуальной ориентации. Мое неколебимое до фанатизма предубеждение против лесбиянок никак не мешает мне полноценно, насколько это вообще мне по силам, воспринимать Аллу Сергеевну в любой из творческих ипостасей, хотя Демидовой-литератору я все-таки отдаю предпочтение перед Демидовой-актером. Речь идет о разнице в мировосприятии, которое традиционно и в значительной степени условно классифицируют по принципу, основанному на фундаментальной и универсальной оппозиции "мужское"/"женское". Когда дело касается поэзии, все проще - есть "поэтессы" и "поэты", и никому не придет в голову называть "поэтессами" Ахматову, Цветаеву или даже Берггольц, о которой, кстати, в последнее время наконец-то заговорили на уровне, которого она заслуживает. Тогда как в разговоре же об актерской профессии эта оппозиция всегда до полного неразличения стерта. А между тем между "актером" и "актрисой" - дьявольская разница. И если уж на то пошло, представитель этой профессии, у которого в паспорте против графы "секс", то бишь "пол", стоит литера "М", вполне может быть "актрисой". В свое время моя несостоявшаяся работодательница Маша Степанова, отвечая на вопрос ведущих "Школы злословия", можно ли назвать "поэтессами" кого-нибудь из мужчин, писавших стихи, привела в пример Есенина. Развивая эту мысль, я бы назвал "актрисами" и Сергея Безрукова, и Дмитрия Дюжева (и они еще не самые плохие "актрисы", хотя лично мне не нравится ни та, ни другая), и много кого еще. Не побоюсь сказать, что Никита Сергеевич Михалков в своей исполнительской ипостаси - тоже "актриса", правда, ей больше, чем остальным, повезло с режиссером. А вот Сергей Юрьевич Юрский - "актер". То есть он, понятно, и просто актер, без кавычек, феерический, но "актер" в том смысле, о котором я пытаюсь говорить, он по преимуществу. Мне далеко не всегда "нравится" (и это слово лучше взять в кавычки), что он делает на сцене, особенно в спектаклях, где помимо него задействованы и другие участники. Причем как минимум в двух случаях речь идет о постановках, в основе которых - драматургические опыты самого Юрского, более игриво, нежели стыдливо подписанные псевдонимом И.Вацетис. Не в восторге я и от упоминавшегося по ходу беседы в "На ночь глядя" спектакля, где Юрский играет Сталина в сомнительной, если не сказать более определенно, пьесе Иона Друце, им же самим поставленной:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/249532.html?mode=reply

Юрский настолько крупная личность, что за ее масштабом порой трудно разглядеть значение ее проявлений в конкретных профессиях, жанрах, "форматах". С другой стороны, такие проявления порой не соразмерны масштабу его личности. Взять хотя бы "переводы" (и снова приходится прибегать к кавычкам - впрочем, что касается "переводов", и сам Юрский здесь без кавычек не обошелся бы) пьес Ионеско. Бесспорно, что Юрский искренне почитает Ионеско, два его ранних шедевра, "Лысую певицу" и "Стулья", он перевел или, правильнее, пересказал, итог этой серьезной работы издал отдельной книжкой, а пьесы поставил. "Стулья" - на театральной сцене, и восстановленный специально ради съемки для ТВ спектакль, запись которого показали к его недавнему юбилею, мне посчастливилось увидеть "вживую":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1550635.html?nc=4

А телеспектакль, созданный Юрским на основе "Лысой певицы" - естественно, в записи:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1345352.html?nc=8

Но постоянно обращаясь к текстам Ионеско, и в первую очередь к упомянутым пьесам, я никогда не использую "переводы" Юрского, а если берусь за них - то с желанием поспорить, опровергнуть. Но это ведь тоже кое-что значит - не со всяким автором, тем более не со всяким "переводчиком", хочется заочно "спорить". А мне довелось спорить с Юрским и напрямую, причем сразу, с первой встречи. Да и до нее - все-таки общались мы с Юрским исключительно по профессиональной необходимости (необходимости моей, не его, понятное дело). Для чего мне пришлось выдержать своего рода "тест", и отнюдь не на т.н. "айкью". Впервые звоню Юрскому на домашний номер. Не зная меня и ничего обо мне, да и об издании, которое я ему назвал, Юрский говорит: "Хорошо. [Это заметно и по ролям Юрского, но в еще большей степени - по его спонтанной речи: интонационно он предпочитает "точки" - "запятым"]. Перезвоните мне такого-то числа в половине седьмого утра". Симулируя полное спокойствие (а я к половине седьмого утра не всякий день даже ложусь, но наигранное спокойствие мое не с этим было связано), соглашаюсь на условие. И тогда, чуть скрывая если не смущение, то удивление, Сергей Юрьевич уточняет у меня: "А вам не рано?". На что я совсем уж откровенно говорю: вообще-то рано, но если вам удобно, я готов. В ответ слышу: "Хорошо. Позвоните в половине девятого". Умалчивая о том, что в половине девятого мне еще "раньше", чем в половине седьмого, соглашаюсь, и когда перезваниваю в условленный срок, он приглашает меня прийти к нему в гримерку в театр им. Моссовета.

Диктофонных записей интервью я не храню принципиально, в общем-то, я ими и не пользуюсь - пленка лишь отвлекающий маневр, психологический прием, успокаивающий "клиента"; разговор, делая по ходу пометки на бумаге, я всегда расшифровываю по памяти, но с годами любая память "размагничивается" или "осыпается", как, впрочем, и пленка. И жалко мне не того, что не сохранилось записи той беседы с Юрским, но что не осталось оригинальной, исходной ее расшифровки - потом мне пришлось перенабирать заново в компьютер уже опубликованную печатную версию, сокращенную и правленную на нескольких стадиях. Но я помню кое-какие моменты, которые при случае использую, цитирую. Один касается спектакля "Нули" по пьесе Когоута, который на период нашей с Юрским встречи шел в Художественном театре - я позволил себя заметить, что пьеса плохая, Юрский не то чтобы полностью согласился, но возразил своеобразно: "Да, это слабая пьеса. Но это нужная пьеса". Другой - по поводу "Травести" Стоппарда, на мой взгляд, являющейся образчиком драматургического совершенства: когда я упомянул вскользь эту пьесу, Юрский оживился и сказал, что читал ее, думал, хорошо бы поставить, но пришел к выводу - российской публикой на сегодняшнем этапе она не будет воспринята и понята как должно.

Юрский как "актер" - это говорящий со сцены писатель, играющий режиссер, ученый-исследователь, использующий в своих научных изысканиях не узко-специальную, а общедоступную и удобопонятную терминологию, претворяющий рациональные категории в эмоционально насыщенные образы. Про "Вечерний звон" он говорит сегодня в "На ночь глядя", спустя несколько лет после премьеры, когда спектакль уже сходил со сцены и был заново восстановлен: "это лаборатория по исследованию сталинизма". Сталинизм - отдельная тема, но в данном случае важно другое: исследовательская лаборатория. Только обычно на дверях лабораторий, даже если за ними всего лишь ковыряются в чужом дерьме, пишут: "посторонним вход воспрещен". Юрский же, напротив, в свою лабораторию допускает всех желающих, пусть и с некоторыми оговорками. Его "опыты" требуют для адекватного их восприятия некоторой подготовки, но в крайнем случае мэтр (по отношению к Юрскому понятие "мэтр" тоже звучит иронично - в фильме "Ищите женщину" так обращались к его персонажу) кое-что объяснит, подскажет, сделает скидку дилетантам и заинтересованным наблюдателям. Уточнит, например, что его высказывание "Разве нужно быть счастливым?" - на самом деле цитата из "8 1/2" Феллини - когда герой Мастрояни приходит к кардиналу и слышит это от него, причем я убей не помню такого момента, но Юрскому виднее, он знает фильм наизусть и по кадрам пересказывал его Эфросу. И кстати, вот удивительно - в четырехлетней давности "На ночь глядя" с участием Юрского одним из наиболее ярких моментов тоже оказался разговор о счастье:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/665108.html?nc=7

Религиозный аспект, затронутый в ток-шоу, в свете семейной ситуации Юрского вообще особенно интересен - неприлично звучащее по-русски слово "толерантность" по отношению к Юрскому, который сам себя причисляет к православным (хотя из документального фильма, приуроченного к недавнему юбилею, можно было заключить, что это не вполне официозное православие в рамках РПЦ), его жене Наталье Теняковой, воспитанной в католичестве, и младшему внуку, по отцу-мусульманину принадлежащему к исламу, и все это с оглядкой на неизбежный еврейский бэкграунд, вроде бы как нельзя кстати. Однако для человека, для которого любое явление, включая и самою Веру, по преимуществу предмет рационального анализа, подобная "толерантность" оказывается проявлением скорее отстраненности от религиозной жизни, нежели вовлеченности в нее. Да и как иначе - вовлеченность, особенно что касается православия, совсем в иных формах проявляется, тут за примерами далеко ходить не надо.

Могу представить, насколько Юрский непрост в обиходе. После нашего первого интервью мы общались еще несколько раз, он дарил и надписывал мне свои книги, но в какой-то момент я решил взять его на свою многострадальную и долгоиграющую рубрику "звезда у экрана". Он терпеливо ответил на все вопросы, потом, когда я сообщил ему о выходе публикации, пошел в киоск и купил газету. Результат его разочаровал - это было предсказуемо, естественно и справедливо со стороны Юрского. При том что, скажем, Нонна Викторовна Мордюкова в аналогичной ситуации реагировала противоположным образом - но она была "актриса", великая, разумеется. Не сказал бы, что его реакция меня обрадовала - но и раздосадовала не слишком, я знаю примеры, когда весьма знаменательные люди одного с Юрским поколения за относительно короткий срок в силу определенных причин переходили в обращении к нему со свойского "Сережа" на официальное "Сергей Юрьевич". В аспектах же более приближенных к непосредственно профессиональным Юрский-"актер" безупречен и неповторим. Кто еще может на вопрос, казалось бы, не имеющий однозначного решения в принципе, ответить не просто четко, но и разложить, расщепить этот ответ на пункты? А Юрский легко, и совсем не только потому, что лично знал Бродского, отвечает, как определить его место в мировой культуре: "Это просто..." - и дальше по полочкам: раз, два, три, четыре... "И говорит как пишет" - эта характеристика Чацкого в полной мере справедлива для Юрского, еще в БДТ Чацкого сыгравшего. Да ладно говорит - Юрский одним жестом, и не придуманным каким-то режиссером, а своим собственным, показывает, почему Бродский не хотел, а Барышников не хочет возвращаться в Россию, когда это для них стало физически возможным. Этот жест можно копировать, потому что никакими словами точнее не скажешь, но авторство останется за Юрским.

Уникальность Юрского совсем не в его человеческом обаянии - во-первых, оно может стать предметом отдельной дискуссии (далеко не на всех это обаяние распространяется, что в своих поздравительных виршах остроумно обыграл Дмитрий Быков), а во-вторых, порой и ничтожные люди могут быть очень обаятельными. Юрского можно не любить и уж точно необязательно любить. Но от того, что он делает или говорит, употребляя при этом свои собственные слова или чужие, просто нельзя отмахнуться. Свежайший пример - недавний юбилей, где "актер" Юрский реализуется непосредственно в актерстве. Это было гениально - я забыл, что сижу на лестнице, что у меня болит спина, оторваться от того, что без всяких дополнительных "спецэффектов" делает Юрский, было невозможно:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1676463.html?nc=8

Ну покажите уже телеверсию, что ли - снимали ведь! Я и сам еще раз посмотрю.