April 11th, 2010

маски

самолет президента

Очевидно, что русские хотели смерти Качиньского, обоих братьев Качиньских, тверже и последовательнее всех своих коллег в Европе, включая и других вековых жертв русской агрессии, стоявших на пути экспансии православного фашизма и православного империализма из России во внешний мир - об этом имперские цепные псы вполне недвусмысленно заявляли вслух до самого последнего времени. Очевидно и то, что если бы православному гестапо поставили задачу реализовать это желание на практике, операция прошла бы не столь демонстративно-покзательно и при этом не менее эффективно - у православных убийц слишком большой опыт в подобных делах (когда им понадобилось убрать отставного генерала Трошева, слишком много знавшего про Чечню, они запросто грохнули рейсовый самолет вместе еще с тремя сотнями без малого пассажиров, которым он летел - и комар носу не подточит, несчастный случай и все тут). Сегодняшний урок цивилизованному миру состоит прежде всего в напоминании, чем заканчивается любая попытка примириться с русскими, независимо от подоплеки конкретных событий и явлений.

Когда в 1914 году один отдельно взятый придурок убил австрийского эрц-герцога Фердинанда, началась мировая война. Сегодня русские творят что хотят - и все им сходит с рук: на Грузию напали - да ладно, угробили почти все руководство Польши - ну пускай. Вместо того, чтобы огородить эту проклятую Богом страну железобетонным занавесом и оставить православных людоедов пожирать самих себя и своих собратьев-мусульман, с ними няньчатся как с неразумными детьми, отрывающими лапки у плюшевых медведей. Не понимают, как и в 1930-е годы не понимали, что политика "умиротворения агрессора" ведет не к миру, а оттягивая войну, лишь делает ее еще более неизбежной и страшной. А русские по-прежнему хотят войны, война русским нужна, необходима, и они не остановятся, пока снова не развяжут ее. Без войны Россия не может существовать как государственное образование хоть сколько-нибудь продолжительное время, ее больше ничто не удерживает ни в географических границах, ни в существующих социальных институтах. Русские - не народ, не нация, их ничто не объединяет, кроме общего инстинкта уничтожать все живое вокруг себя.

Правда, теперь, и только теперь русские стали говорить о том, что польских офицеров в Катыни расстреляли - не уточняя правда, кто и как. До сих пор упоминалось лишь о "катынской трагедии", как если бы поляков в Смоленской области накрыло цунами или извержение вулкана, и с непременной оговоркой: "русский народ ни в чем не виноват". Русский народ и теперь ни в чем не виноват. Желать кому-то смерти - грех, но не преступление, а для православных, наверное, даже и не грех. Особенно если смерти желать не только кому-то конкретно, но всему остальному человечеству.
маски

"Трамвай Желание" Т.Уильямса, "Коляда-театр", реж. Николай Коляда

Всегда хотел увидеть Бланш такой: не претенциозной фифочкой, как обычно ее играют, а дебелой потасканной теткой, свалившеся на голову к ни в чем не повинной родне - не потому, что я сам ее так представляю, просто интересно было, что может получиться, если взглянуть на конфликт пьесы с "изнаночной" стороны, с позиций Стеллы и Стенли. Но Коляда и Стенли со Стеллой не оправдывает. У него Ковальски ведет себя совсем уж как животное, не контролируя себя ни в чем - произносит имя героини как Блянш, делая акцент на первое "бля",
запросто засовывает руки к себе в трусы, потом не смущаясь гостьи нюхает пальцы, а с самой Бланш, чуть попривыкнув и вовсе обходится так: плюет на спину, потом слизывает слюну. Этот момент многие отметили, но вообще слюны в спектакле Коляды много - плюются постоянно, даже Митч, наиболее приличный из всех персонажей, плюет в ладонь и тушит в плевке сигарету. Дом Ковальски заполнен покалеченными куклами-пупсами - с оторванными руками, головами: аллегория вполне прозрачная. С символикой американской государственности сложнее - я не совсем понимаю, действительно ли Коляда хотел, наряжая всех действующих лиц в одинаковые трусики-боксеры цветов национального флага США, показать, что американцы - уроды и дикари, воспользовавшись репликой Стэнли про самую великую страну, если да - то он сам урод и дикарь, если нет - тогда остается открытым вопрос, для чего ему это понадобилось. Тем более, что далеко не все артисты его труппы в этой, с позволения сказать, "униформе" выглядят достойно. Драматические эпизоды у Коляды, как водится, перебиваются пластическими интермедиями, порой в духе клоунады: то появляется юродивый в боевом наряде индейского вождя, продающий "цветочки для умерших", то вся толпа принимается прыгать на месте под ритмичную музыку с характерными громкими выдохами, то отдельные ее представители разыгрывают поверх сюжета некие не всегда внятные сценки. К примеру, парный мужской стриптиз вокруг пирамиды из стульев, у одного из участников которого пузо из трусов вываливается чуть ли не до колен, а у другого все тело в жутких фурункулах.

Поскольку Николай Коляда завел странную привычку писать в ответ на мои записи о его спектаклях всякие гадости в комментарии, а потом сразу эти комментарии удалять, чтобы никто кроме меня, уже в почте, их прочитать не мог, предположу его возможную реакцию заранее: мол, мы тут кровью сердца играем трагедию, а этот недоумок видит только животы и прыщи. Не оправдываясь, предупрежу, что вижу не только животы и прыщи, я вижу достаточно внятную историю про то, что "трудно ангелом быть в аду", что даже Бланш при ее образе жизни не может так уж сильно возвышаться над сестрой и ее мужем, коль скоро дышит одним с ними воздухом, а то и еще более гнилостным. Другое дело, что Уильямс все-таки писал именно про "орфеев в аду", про "падших ангелов" - всю свою жизнь только об этом, в разных вариациях, но, положим, спектакль - произведение режиссера, а не автора. Но вижу я и то, что грубость актеры Коляды играют слишком грубо, а уродство в его постановках выглядит чересчур уродливо. Грубость и уродство тогда становятся эстетическими категориями, когда показаны со стороны, тонко и аккуратно (что совсем не отменяет ни возможного физиологизма, ни гротеска - взять хотя бы "Грозу" Льва Эренбурга!). А видеть только замысел, не замечая физических недостатков актеров, не обращая внимания на то, как Ирина Ермолова в роли Бланш постоянно кричит, срывая голос, и путается в тексте, как Олег Ягодин из последних сил пытается преодолеть себя, чтобы сыграть домашнего тирана-фашиста и с какой фальшью он это делает - у меня, увы, не получается.

Единственный актер, показавшийся мне в "Трамвае "Желание" до конца убедительным - Олег Билик в роли Митча, вроде бы персонаж недалеко от Стенли ушел, а получился трогательным и по-своему глубоким. С концепцией мне, впрочем, тоже не все понятно. Одно дело - социальные условия, которые Коляду интересовали изначально и как драматурга в первую очередь. Другое - политические обобщения. Музыкальный антураж из песен "Лили Марлен" и "Девушка моей мечты", как и образ Стенли, напоминающий коричневорубашечников, с зализанной (опять-таки слюнями, между прочим) прической под Геббельса - это намек на фашизм? Но тогда это уже совсем другая какая-то история, от "Трамвая "Желания", пьесы про то, что желание, любовь противостоит смерти, бесконечно далекая.
маски

"Обрыв" И.Гончарова в МХТ им. А.Чехова, реж. Адольф Шапиро

Любопытно, что в течение сезона МХТ выпустил спектакли по двум романам 19 века, в свое время обнаруживавшим такое друг с другом сходство в сюжете и проблематике, что это приводило к обвинениям в плагиате. Сегодня параллели между "Дворянским гнездом" Тургенева и "Обрывом" Гончарова уже не столь очевидны, а в постановках Брусникиной и Шапиро и вовсе не прослеживаются. В "Обрыве", если уж на то пошло, проще увидеть теперь вывернутый наизнанку конфликт "Горя от ума", которое Гончаров внимательно исследовал и про которое написал свой хрестоматийный "критический этюд". Борис Райский возвращается в родовое гнездо, но девушка, в которую он влюблен, готова отдать свое сердце другому, на взгляд героя, да и в самом деле, недостойному, а бдительная и мудрая бабушка не может уследить за внучкой, но можеть понять и простить ее, Райскому же ничего не остается, как сесть в карету и укатить восвояси подальше за границу.

Впрочем, Шапиро не ищет параллелей и аллюзий. Главная тема Адольфа Яковлевича - русская интеллигенция, неважно, каких корней: дворянских ли, разночинских, тем более, что в "Обрыве" одни сходятся с другими у самой бездны на краю. В романе Гончарова идеология намного органичнее, чем у Тургенева, переплетена с лирикой, в этом смысле Гончаров вообще уникальный автор. Но то ли идеология Шапиро занимает больше, то ли лирика ему дается хуже - в спектакле эта органика утрачена. Говорят, на закрытом прогоне Табакову не понравился второй акт и его еще будут доделывать, а пока на публику сыграли впервые. В самом деле - первое действие по жанру представляет собой спектакль-памфлет и отчасти спектакль-трактат, все высказывают собственные суждения и обмениваются ими, а романтические интриги только-только завязываются. Не будучи большим поклонником Ольги Яковлевой (естествено, говорю о той Яковлевой, которую я застал - я же не видел Яковлеву в спектаклях Эфроса на сцене живьем, в лучшем случае в записи), ее Татьяна Марковна поначалу показалась мне большой и достаточно редкой за последнее время удачей актрисы. Но во втором действии из Яковлевой полезли ее обычные штампы, пластические и интонационные. С Любшиным, играющим Тита Никоновича, у Яковлевой дуэта нет вообще, они как будто существуют в параллельных плоскостях, во втором действии Любшин простоприсутствует в качестве предмета меблировки, а ведь актер он, на самом деле, весьма значительный! Больше повезло персонажам, которых Шапиро предпочел решить в откровенно комедийном ключе: Полина Карповна (Дарья Юрская) с ее пухлым дурковатым Мишелем, умеренно-сатирический Тычков (Николай Чиндяйкин); да и Марфинька с Викентьевым (Надежда Жарычева и Олег Савцов) - милые, безобидные, но всего лишь забавные зверьки. Что касается Веры - ее, по крайней мере пока, в спектакле просто нет, настолько невзрачно ее играет Наталья Кудряшова, превращая одну из двух главных героинь романа в куклу. По моим ощущениям главное место в "Обрыве" Гончарова отдано именно женщинам - Вере и Татьяне Марковне. В спектакле Шапиро в центре - конфликт мужчин, Бориса и Марка, причем конфликт не столько "мужской" - за Веру - сколько "универсальный", то есть опять-таки более увлекающий Шапиро идейный, идеологический - за "веру". Анатолий Белый и Артем Быстров, по крайней мере, работают на равных, хотя оба, как мне показалось, пока еще не до конца понимают своих героев и то, что через них пытался транслировать публике режиссер. Оба многовато истерят, иногда как-то совсем по бабски, с криками и заламыванием рук (особенно Белый). Но хуже всего, что Марк у Артема Быстрова походит на современного, и не прямо сегодняшнего, а из советских 1970-х "неформала", в нем нет ни демонизма, ни своеобразной чуткости гончаровского Волохова. Потому развязка этой сюжетной линии с предполагаемым отъездом Марка на Кавказ не кажется убедительной.

Помимо всего остального, актерам, особенно престарелым мэтрам, явно трудно существовать, в том числе и в чисто физическом смысле, в неудобной декорации Сергея Бархина, представляющей собой огромную, во всю сцену лестничную конструкцию (Яковлева один раз просто упала, Белый ее поднимал; Любшина почти постоянно поддерживают на ступеньках под руки). Во втором действии эта лестница то и дело разворачивается изнаночной стороной, "обрывом" - там, "на дне", разворачиваются наиболее драматичные моменты взаимоотношений главных героев: Веры, Марка и Бориса. Удивляет и музыкальное оформления. В момент, когда занавес должен открыться впервые, зал оглушают звуки тяжелого рока, которые тут же сменяются "Утром туманным" на стихи, кстати, Тургенева. И далее - песни, вальс, небольшой живой оркестрик (как это было у Шапиро в "Вишневом саде", только там это хотя бы пьесой предусмотрено), снова "Утро туманное"... В нарочито условной, монохромной по последней моде сценографии, при резкой перемене света, создающей ощущение "стерильной", лабораторной обстановки, в рамках которой режиссер пытается исследовать чужие умы и души, избыточность и эклектика музыки звучит совсем странно.