April 7th, 2010

маски

"Мамонт" реж. Лукас Мудиссон в "35 мм"

С Мудиссоном никогда не знаешь, на что нарвешься, то ли на типовую социальную драму, то ли на навороченную артхаусную поделку, каким был, например, его малоизвестный, лишь раз на моей памяти показанный в рамках ММКФ, кстати, в комплекте с "Девочками" Гай Германики, "Контейнер":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/636263.html?nc=12

В случае с "Мамонтом" волноваться не о чем - это как раз "социалка", причем не в пример какой-нибудь "Лиле навсегда", особенно мною нелюбимой после того случая, когда я, пребывая в и без того дурном настроении, наткнулся на Оксану Акиньшину переключая каналы телевизора в номере копенгагенского отеля, такая "социалка", что иным "философским" картинам даст сто очков вперед по изощренности художественной формы, а уж аналогичным социально-политическим памфлетам типа "Вавилона" Иньярриту - и подавно. Драматургически "Мамонт" выстроен почти совершенно. Он не распадается на параллельные сюжетные линии, но каждая из "ниточек" тянется из единого клубка: 1) Лео (Гаэль Гарсия Берналь) - топ-менеджер компьютерной компании из США, едет по делам в Тайланд; 2) его жена Элен, детский хирург, слишком занята на работе, и в момент, когда разыгрывается драма, ее особенно занимает судьба мальчика Энтони, поступившего в больницу с ножевыми ранениями, которые нанесла ему родная мать; б) няня-филиппинка Глория, присматривающая за дочерью Лео и его жены, в то время как дома бабушка приглядывает за двумя ее собственными сыновьями. Лео родился в семье хиппи, но изменил идеалам предков, а в Тайланде, пока контракт на желаемую сумму не удается подписать, изменяет еще и жене с тайской шлюшкой Куки, причем держится до последнего, пытается в духе прям-таки героев русской литературы (Гоголя, Достоевского, Гаршина) "спасти" девушку от панели, дает ей деньги, воспитывает, но в конце концов все равно с ней спит, а потом, оставив дорогие вещи, сбегает. Глория строит для своих детей дом на родине, а деньги на строительство зарабатывает в чужой семье, дочка Лео любит ее едва ли не больше собственной матери, которую намного реже видит, она ходит с ней в планетарий и учит ее родной язык. Глория, в свою очередь, покупает в американском магазине и отправляет посылкой сыновьям в подарок мяч, сделанный, если верить этикетке, на Филлипинах.

Если подходить объективно, то у героев, в общем-то, все неплохо складывается. Западный человек несет азиатам бизнес и технологии, азиатка напоминает американцам, забывшим Бога, о Христе - девочка увлеченно ходит вместе с няней в церковь и узнает от нее, что мир возник не просто в результате "большого взрыва", но по воле Божьей, а тем временем ее мать, будучи хорошим врачом, спасает чужие жизни в больнице. Ситуация практически идеальная, но хипповско-интеллигентско-либеральному идеалу она не соответствует, ему, должно быть, хочется, чтобы филлипинцы жили в своих лачугах, американцы - в вигвамах, а раненые дети умирали, как положено - то есть прекраснодушные мечты либеральных интеллигентов на практике должны оборачиваться патриархально-фашистской утопией. И потому Мудиссон с грацией слона в посудной лавке взрывает сконструированную им специально для этой цели идиллию изнутри. В отсутствии матери 10-летний сын Глории Сальвадор, желая заработать, чтобы матери не пришлось сидеть в няньках, отправляется на площадь, где скапливаются дети-проститутки, и там попадает в лапы благообразного на первый взгляд пожилого белого богача - мальчика находят на утро под мостом на берегу едва живого. Порезанный матерью ребенок, которого пыталась спасти женщина-врач, все-таки умирает в больнице. А дочка Элен и Лео мыкается, бедолага, в одиночестве, пока мама безуспешно оперирует пострадавшего мальчишку, папа трахает тайскую проститутку, а няня свалила на родину к своему пострадавшему отпрыску. Итого из трех персонажей детей один мертв, один тяжело ранен и только девочка более-менее в порядке, хотя матери снова на работу, да и отцу в скором времени тоже, а значит, придется нанимать другую няню. То есть пока каждый из героев заботится о чужих детях, его собственные находятся в опасности.

Этот мотив имеет отношение и к заглавному образу мамонта. Что касается символики и подтекстов, тут Мудиссон напоминает... Василия Сигарева - их роднит стремление выжать из метафоры максимум "сока", и они так усердствуют в этом, что порой переходят границы вкуса, а сам структурообразующий образ деляется чересчур навязчивым. В "Мамонте" фигурирует и дорогущая авторучка, инкрустированная костью мамонта - ее Лео оставляет Куки, а той удается сбыть подарок за гроши - и живые слоны, но главное значение метафоры сводится к мотиву вымирания вида. Видом вымирающим Мудиссон хочет показать человечество - мол, если так заботится о детях, то человеку как виду не выжить, исчезнет, как мамонты. Но подобно тому, что мамонты исчезли, а слоны остались, Мудиссон хитро рассчитывает, как бы подать эту антиглобалистскую прокламацию, чтобы и "прогрессивная общественность" осталось удовлетворена, и нормальный зритель не заскучал, не воспринял увиденное как чернуху. Поэтому взамен погибшего ребенка к финалу фильма возникает на горизонте еще один малыш - маленький сын проститутки Куки, который тоже подрастает где-то вдалеке от ее "рабочего места". Таким образом дебет сходится с кредитом, три ребенка в начале, три в конце - круговорот детей в природе. Ну а мысль о том, что современный мир - глобальный Вавилон, не новая, равно как представление, будто во всех бедах виноваты богатые белые мужчины - помимо того, что лживое, еще и вульгарное.
маски

"Шербурские зонтики" М.Леграна-Ж.Деми, театр "Карамболь", СПб, реж. Василий Бархатов

Когда талантливый режиссер оказывается еще и хорошим человеком - это, конечно, совсем уж замечательно, однако тут есть и обратная сторона: всегда трудно отделить симпатию к человеку от восприятия его спектаклей, иногда просто непонятно, что больше нравится в увиденном - собственно зрелище или то, что его симпатичный человек создал. Хорошо Миндаугасу Карбаускису - ни у кого другого нет меньше шансов быть заподозренным в том, что успех его спектаклей - следствие личного обаяния, дело явно только в художественном качестве работы и не иначе. Сложнее Косте Богомолову, но его лучшие постановки хороши настолько, что субъективное отношение к режиссеру отходит на второй план, тем более, что оно в театральной среде тоже неоднозначное. Случай же Бархатова - ну совсем особый. Василий, насколько я могу судить, больше как наблюдатель, нежели по собственному опыту, со всеми неизменно и, что совсем уж редко встречается, искренне дружелюбен, он мыслит современно, говорит увлекательно, да и выглядит неплохо для своих не таких уж юных (а быстро все-таки время бежит!) лет, а теперь он еще и молодой отец! Я не все его спектакли, конечно, видел, но какое-то количество посмотрел, и никак у меня не получалось до конца определиться, в чем же состоит феномен Бархатова. Безусловно, пиар сыграл свою роль - но на одном пиаре далеко не уедешь, да и очевидной несправедливостью, даже подлостью было бы утверждать, что Бархатов - дутая величина. Но и тот статус, который он за самое последнее время приобрел, на мой взгляд, ни с чем не сообразен - по крайней мере пока. Вероятно, и самому Василию, а он человек умный и непафосный, такая ситуация не в радость - но что делать, сложилось. И в этом смысле "Шербурские зонтики" меня - отчасти неожиданно - порадовали. У меня не возникло ощущения, что это шедевр всех времен и народов. Достоинства спектакля в целом и режиссерского решения в частности, может, и не выдающиеся, но несомненные, и о них можно говорить всерьез.

Кстати, фильм Жака Деми с Катрин Денев я никогда особенно не любил, и хотя смотрел несколько раз, запомнил из него не столько Денев и даже не музыку Леграна, а красивые обои в доме и магазине главной героини и ее матери, так что опасений, что сравнения (сколь некорректные, столь и неизбежные) окажутся не в пользу питерского спектакля. Но спектакль приятно удивил, во-первых, музыкальным качеством - отнюдь не феерическим, но крепким и, что называется, "культурным", это касается и работы оркестра под управлением Всеволода Полонского, и поющих артистов, для которых найдена очень точная, уместная в данном жанре вокальная манера, не оперная, не эстрадная, и не традиционная "мюзикльная", они не столько поют, сколько "напевают", чуть с придыханиями, но как раз оправдывая жанр, который сам Бархатов в одном из интервью (по-моему, в "На ночь глядя") обозначил как "джаз-опера"; причем, и это особенно приятно, при поцелуях исполнители на протяжении спектакля умудрились ни разу не "чпокнуться" микрофонами. Мне понравились оба главных героя - и Ольга Левина, и Сергей Овсянников, последний, по-моему, великолепен, лучше, чем его кинематографический прототип. Но, может, это связано и с тем, что в спектакле чуть-чуть смешен акцент с героини на героя. В фильме в силу, вероятно, личной харизмы Катрин Денев, именно она до конца оставалась в центре внимания, и драма "Шербурских зонтиков" была в первую очередь ее драмой, драмой неверного выбора, неверности как таковой. В спектакле же в сцене финальной встречи Женевьева режиссера, похоже, интересует в минимальной степен, и эта драма - драма Ги, его внешне удачной попытки смириться с неизбежным и компенсировать отсутствие желаемого осуществлением возможного.

Сценография Зиновия Марголина, как обычно, сложна и изобретательна, в чем-то избыточна. На авансцене слева - ретро-автомобиль (и это несмотря на модерновые электронные табло вокзала!), который поднимается и опускается с помощью специального механизма - такова декорация автомастерской. Но основное действие разыгрывается между двумя огромными колесами, красным на переднем плане и желтым на заднем, с прямоугольными прорезями разного размера в обеих. Вращение колес позволяет локализовать пространство той или иной сцены в зависимости от сюжета и режиссерских задач. С таким подходом сценографа к освоению площадки, правда, связан один фундаментальный порок постановки - все мизансцены, построенные в глубине образовавшихся в результате поворота колес "ниш", да к тому же внутри черной рамки, отгораживающей основное игровое пространство от авансцены поднимающимся занавесом из рифленой жести, частично или полностью не попадают в поле зрения сидящих не совсем по центру зала. И хотя я нашел себе место в первом действии не на самом краю, что-то я видел плохо, чего-то, в том числе краткую, но важную сцену последнего, прощального свидания Ги и Женевьевы, результатом которой стало зачатие ребенка, не видел вовсе. И пусть это плохо сочетается с моим же собственным убеждением, что спектакль рождается в голове режиссера-постановщика и существует сам по себе независимо от того, как его видит и воспринимает зритель (обобщенный или конкретный - неважно), я продолжаю недоумевать, почему, скажем, для Гинкаса настолько важно, чтобы все придуманные им мизансцены хорошо просматривались с любого места в зале, что он проводит специальные превью и после них опрашивает сидевших в разных местах зрителей, все им было видно, а для Чернякова или Бархатова такой проблемы вообще не существует?

Если разбирать отдельные эпизоды по тому, насколько удачно или неудачно они придуманы, то, как мне показалось, просто блестяще сделана сцена прощания в кино, на музыку "того самого" знаменитого дуэта, по мелодии которого все и узнают "Шербурские зонтики". Парочка сидит в первом ряду старого кинозала, сеанс заканчивается, загорается свет, публика выходит, уборщица занимается своими делами, заходят новые зрители, свет гаснет, начинается следующий сеанс, герои продолжают сидеть, и следующий сеанс, пока, наконец, уборщица не обратит внимание влюбленных, что пора уходить, кинотеатр закрывается - за пять минут, что длится музыкальный фрагмент, протекает несколько часов, но ни персонажи, ни зрители этого не замечают! А вот момент, когда крестная Ги при расставании просит его писать и иллюстрирует свой текст, извлекая из чемодана те или иные соответствующие предметы, на мой вкус, не получился - решение лобовое, вульгарное. Текст, кстати, как я понимаю, создан специально для "Карамболя" Юрием Ряшенцевым - простоватый, местами смехотворный (понятно, что либреттист столкнулся с объективными сложностями, необходимостью уложить русскоязычные фразы в ритм мало того что готовой музыки, так еще и не в куплетной форме написанной, но все равно когда в русских диалогах звучат приветствия типа "бонжур" или "о'ревуар", это режет слух), но, в общем-то, приемлемый, лучше, чем можно было ожидать, и не слишком "поэтичный", что тоже хорошо - во всяком случае, вычурных афоризмов типа "легче ждать столетья, чем четыре дня" я не услышал.
маски

без ума от искусства

Сидим в "35 мм" на "Мамонте". Моя безумная фея роется в сумке - я не спрашиваю, потому что сам в смятении: в один вечер - "Шербурские зонтики" Бархатова, новосибирский "Макбет" в постановке ученика Кудряшова, концертное исполнение "Дон Кихота" Массне с участием баса Фурланетто, причем во все три места у нас готовы проходки, а еще гастроли современного американского балета. Балет, впрочем, идет два дня, правда, на второй день тоже кое с чем совпадает, но при таком раскладе в качестве реального варианта даже не рассматривается. Ближе к концу фильма, который идет около двух часов, но в зависимости от того, чуть менее или чуть более, мы либо досматриваем его до конца, либо убегаем, безумная фея меня спрашивает: "Нам не пора?" "Куда?" - отвечаю я. "Куда-нибудь..." - говорит она и мы, не глядя друг на друга, начинаем дружно ржать, хотя на экране в этом время показывают, как умирает зарезанный ребенок.

Позднее, когда мы, приняв решение уже на Садовом кольце по дороге к Красным Воротам, сидим в РАМТе на Бархатове, безумная фея говорит: "А я ведь что сделала - написала на бумажках все варианты на вечер, перемешала в сумке и тащила жребий"-"И что?"-"Вытащила Фурланетто"-"А зачем тогда на Бархатова пошли?"-"Я поняла, что это была неправильная бумажка".

Бумажка, между прочим, и в самом деле была неправильная, потому что в антракте "Шербурских зонтиков" начали поступать сведения из БЗК, где давали "Дон Кихота", и из театра им. Маяковского, где играл "Макбета" новосибирский "Красный факел". Сообщали, что Фурланетто не приехал и его заменили, поэтому весь театрально-музыкальный полусвет побежал опрометью в Маяковку, а туда не все попали, поэтому сами убогие пришли-таки кружным путем в РАМТ на "Шербурские зонтики". В итоге там были все-все-все, включая обоссанного старика, который с раквашенной рожей по обыкновению выпрашивал у ничего не подозревающей публики деньги.

Однако безумной этого показалось мало, и несмотря на то, что "Шербурские зонтики" сначала сильно задержали, а потом антракт затянули, фея все-таки помчалась досматривать "Макбета" с расчетом, что если уж совсем не успеет даже на конец третьего действия, то, в крайнем случае, может, попадет на банкет Пасхального фестиваля в "Мариотт" - говорят, они там каждый день гуляют. Но я подумал, что безумие - штука заразная, и решил, что даже на презентацию альбома Сергея Лазарева в "Истерику" не пойду, и отправился домой пить шампанское из старых запасов.

Фея потом ночью позвонила - сказала, что банкета в Мариотте не было, а от "Макбета" она застала только сорок минут, третье действие не с начала, и как ей показалось - полное говно.