April 5th, 2010

маски

Екатерина Васильева в "Временно доступен"

По меньшей мере дважды на протяжении программы ведущие сравнили Васильеву с Мерил Стрип, что, возможно, в профессиональном плане, столь неважном якобы для гостьи сегодня, и обоснованно. Мне же она все больше напоминает, и в этой программе в том числе, Ванессу Редгрейв троцкистского периода, с поправками на то, что как актриса Васильева в лучшие свои времена, несомненно, была гораздо крупнее Редрейв, ну а православие, само собой, куда страшнее и троцкизма, и нацизма, и любой другой идеологической чумы. Обычно я, сталкиваясь с православными, испытываю по отношению к ним омерзение, гадливость, иногда, когда их православие оказывается не просто личным делом, но частью большой информационной или социальной политки - и ненависть, хотя последнее совсем уж не по-христиански. Глядя на Васильеву, я ее жалею, как жалеют больного, но омерзение все равно остается, если не к самому больному, который, может, и не виноват в том, что заболел (а может и виноват - по-разному бывает), но к дурной, позорной болезни, которую такие вот несчастные, как она, гордо выпячивают, демонстрируют публично и ставят окружающим в укор, что те здоровы или, в крайнем случае, недостаточно больны.

Любопытно отметить, что наиболее фанатичными православными выказывают себя вовсе не те, кто, на беду свою, воспитан в православии изначально и ничего другого не знал, а как раз те, кто много чего познали до того, как подхватить заразу. У меня на курсе преподавали два православных "батюшки" (моя дополнительная специальность, согласно диплому - "история православной культуры", прости, Господи), оба - отцы Александры, так один из них до принятия сана на нашем же факультете читал лекции по научному атеизму, а другой пришел в православие из адвентистов седьмого дня - как же они лютовали по отношению ко всему "неправославному"! Мне еще повезло, а девчонок в недостаточно коротких юбках они к себе на пересдачу зачетов не допускали! Ну это, положим, можно сегодня вспомнить со смехом, но когда я вижу Васильеву - тут уж не до шуток. А я ее вижу регулярно - она ведь не только воспитывает внучек в духе послушания и судится с "врагом церкви" Ириной Антоновой, отбирая с помощью продажных судей музейную собственность в пользу своего сына-попа, она снимается в современных фантастических и исторических блокбастерах, да и по ток-шоу, вон, ходит. Спектакль ее про Анну Сниткину я, кстати, тоже удосужился посмотреть еще на премьере - довольно приличная, если судить объективно, работа, не выдающееся произведение искусства, конечно, но терпимо и достойно уважительного внимания:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/944734.html?nc=2

Ну а по прежним фильмам и записям старых спектаклей понятно, какая актриса пропала. Да не только по старым - в той же студии "Временно доступен" Васильева, когда не крестилась и не поминала Бога всуе, не особенно скрывала, что даже в результате многолетней психической и интеллектуальной деградации, осталась теткой с юмором и не без мозгов. Оттого еще обиднее: сидит такая старая блядь, которая десятилетиями гуляла как хотела, и поучает молодых, что надо жить не так, как она жила, а так, как живет сейчас, на старости лет, и провозглашает: "молодость - это болезнь". А ведь все сохранилось - не только талант, но и кокетство, и тщеславие актерское. Ей говорят: "Вот вас оставил первый муж, Сергей Соловьев..." - "Нет, я сама всегда всех оставляла" - протестует "смиренная" Васильева так резко, слово для православных вопрос, кто кого бросил при разводе, принципиальнее, чем сам факт развода. Точнее, разводов.

Актрисы, подавшиеся в православие - вообще особый случай. Я часто, и в последнее время еще чаще, вспоминаю, как ездил когда-то в дом ветеранов сцены к Раисе Градовой, матери Екатерины Градовой, более известной как "радистка Кэт" (ныне образ реанимирован в актуальной культуре благодаря песне "На четвертом месяце радистка Кэт, хочется связи, а связи нет"), и бабушке Марии Мироновой. Пока экс-радистка после очередного развода спасала душу по православным монастырям, бабка, вслед за дочкой тоже оправославившаяся, счастливо догнивала в богадельне, резко осуждая своих соседок по комнаткам за то, что до сих пор не отреклись от "греха лицедейства", но не забывая причесываться перед фотографированием. Но случай Васильевой - случай особый среди особых. Та же Екатерина Градова как актриса со своей тезкой Васильевой и рядом не стояла, ее потеря - невеликая потеря, к тому же она дала театру и кино дочку, которая талантливее матери и бабушки вместе взятых многократно. Васильева же - актриса грандиозная. И было бы полбеды, если бы она совсем ушла из профессии - ну мало ли, что в жизни случается. В том-то и дело, что Васильева сегодня снимается в кино чаще, чем большинство ее коллег-ровесниц, больше, чем по меньшей мере равновеликие ей Инна Чурикова, Алиса Фрейндлих и Марина Неелова вместе взятые. Но снимается в "Кромове" и в "Черной молнии".

Получается, православие поражает не абы кого, а людей значительных, на многое способных - лишнее доказательство тому, что это не просто вирус, воздушно-капельным путем передающийся, что православие - зло, идущее непосредственно, напрямую от Дьявола. Екатерина Васильева - живой пример того, что православие - не только рак души, но и сифилис мозга. Моменты "просветления" у Васильевой отчетливо перемежаются с таким явственным помутнением рассудка, что перестаешь ей сочувствовать и начинаешь потешаться над высказываниями типа того, что "Лунгин хотел снять карикатуру на церковь, но силой молитв Петра Мамонова вышло наоборот", или что Занусси, с которым она двадцать лет назад сделала действительно хороший спектакль "Игры женщин", "конечно, католик, но такой верующий, что пора ему переходить в православие". А когда при этом еще и Дибров, подхватывая тему, не иначе как на опыте общения со своими последними женами заводит: "Всякая 16-летняя девочка, которая видит в зеркале хоть какие-то признаки красоты, знает, что ей делать - идти в актрисы" - я просто валяюсь от смеха.

По тому, как Васильева описывает воплощение своего идеала жизнеустройства в собственном доме, православный эталон отеческого воспитания (разговор за столом сына-попа с внучкой: "Я буду макекенщицей"-"А я тебе ноги вырву, и будешь макекенщицей без ног"), можно со всей недвусмысленностью представить, какое будущее готовят православные фашисты для христианской цивилизации, против которой готовят очередной поход. Будучи крестной матерью Владислава Галкина, его личную драму Васильева объясняет порочностью актерской профессии, ранимостью его души, чем угодно - только не собственным соучастием фактически в убийстве, ведь православие, даже пассивное, на уровне интимной веры - это всегда соучастие в убийстве, в массовом, между прочим, убийстве, а в ситуации Васильевой это соучастие, пусть и косвенное, но очень-очень явное, демонстративное. Так что как бы не пускала в ход старуха остатки своего былого обаяния, в отношении к ней отторжение все равно доминирует. Жалость же к Васильевой и к православным вообще связана прежде всего с ужасом, когда представляешь, какое разочарование их ждет ТАМ, куда они так сильно и, если не все, то многие из них, искренне стремятся, и ради чего стольким жертвуют, причем не только сами, но и, что совсем уж неприлично, за других.
маски

"Иоланта" П.Чайковского в Большом театре, реж. Георгий Ансимов

Хотелось просто посмотреть старую постановку "Иоланты" в Большом, чтобы сравнить с недавней премьерой в "Новой опере":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1674052.html?nc=3

А попал на дебют Екатерины Щербаченко в заглавной партии. Наверное, повезло, потому что женский вокал в спектакля звучит значительно лучше, чем мужской - мужские голоса почти все средние, за исключением Эльчина Азизова в партии "великого мавританского врача" - еще один аргумент против предубеждений, будто если артист академических жанров участвует в попсовых телепроектах, то в своей "основной" профессии он неудачник либо шарлатан. Надо также отдать должное Большому в целом - сама манера пения у солистов тут куда менее архаична, чем в "Новой опере", несмотря на то, что постановке Ансимова много лет и, в отличие от спектакля Шапошникова, она традиционна и скупа на режиссерские находки. Художественно-постановочное решение определяется оформлением в духе старинных гобеленов и нависающими сверху "готическими" сводами из ткани. Мизансцены статичны и рассчитаны прежде всего на удобство исполнителей. И слушать эту "Иоланту", безусловно, приятнее, но смотреть интереснее все-таки ту, "новооперную". Глядя на добротно-средне-традиционный спектакль Большого, я постоянно возвращался к постановке Шапошникова, особенно к колыбельной с "цветными снами о черно-белом" и к тому драматическому подтексту, который Шапошников, не превращая "Иоланту" совсем уж в музыкальный аналог "Молли Суини" сумел разглядеть и отчасти реализовать в постановке оперы.
маски

"Месса си минор" И.С.Баха, оркестр Мариинского театра и хор Шведского радио в БЗК

Все труднее уяснить, что из себя представляет т.н. Пасхальный фестиваль - разросшийся по продолжительности и по географии настолько, что включает в себя целиком уже и текущий репертуар стационарной Мариинки, это мероприятие непонятно где начинается, когда заканчивается и с какой целью, хотя бы по официальной версии, проводится. Впрочем, совсем не значит, что это плохо. Лично я очень доволен, что перед официальным концертом-открытием, на который я, естественно, оставаться не стал, оркестр Мариинского вместе с шведским хором под руководством дирижера Фредрика Мальмберга превосходно исполнил "Высокую мессу" Баха. Почти два с половиной часа, включая один антракт, великолепной музыки в строгом, точном исполнении, если не считать солистом, из которых на уровне хора выступила только меццо Злата Булычова. Обе сопрано были еще ничего, но бас Юрий Воробьев пел посредственно, а тенор Дмитрий Воропаев своим дурным голосом просто загубил те фрагменты, где его партия была ведущей.

В телеверсии пропустил (проговорил по городскому телефону) "Светлый праздник" Римского-Корсакова - дежурное блюдо Пасхального фестиваля, и первый из бисов, Полонез из "Евгения Онегина" Чайковского, которому фестивальная публика, утомленная Родионом Щедриным, радостно хлопала в такт на три доли. Даже второй бис - Марш из "Трех апельсинов" Прокофьева - тоже не особо порадовал. "Старинная музыка российских провинциальных цирков" Родиона Щедрина, как и написанные чуть ранее, тоже в 80-е, "Озорные частушки" - вещица симпатичная, но ни к чему не обязывающая, с претензией на "поиск", но с использованием приемов, средств и красок, которые были "найдены" задолго до Щедрина: партии для свистулек, хлопки оркестрантов в ладоши, а если верить аннотации - еще и мелодическая цитата из "Очей черных", которую я, признаюсь, во всем этом программно-изобразительном многоголосии, не уловил. Как ни странно, наиболее интересными в программе оказались Первая симфония Шостаковича и Каприччио для фортепиано с оркестром Стравинского. Солистом выступил, как водится Мацуев - нормально сыграл, хотя и грубовато местами, с излишней натугой, доводя себя чуть ли не до истерики, что по отношению к Стравинскому с его "искусственной" музыкой уж точно ни к чему.
маски

"Как поссорились И.И. с И.Н." по Н.Гоголю в театре "У Никитских ворот", реж. Марк Розовский

Официальное определение жанра постановки - мюзикл, но как все мюзиклы Розовского, если оставить в стороне давнего "Холстомера", спектакль правильнее назвать музыкальным балаганом, или даже балаганчиком. Стоит признать - Юрий Голубцов и Владимир Юматов в ролях Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича соответственно корчат временами довольно забавные рожицы, да и остальные участники действа хлопочут как могут, порой небезуспешно. Но Розовского в гоголевском материале интересуют не герои, ему важен образ Миргорода как основа для очередной публицистическо-сатирической зарисовки с фигой в кармане. Посреди сцены - непременная миргородская лужа, про которую герои поют, недвусмысленно пародирую штампы советско-российского михалковского гимна, что лужа эта - самая большая в мире, самая великая, и они ей страшно гордятся. Мир-город балаганных персонажей и их картонной домашней живности - выморочный, с небом-коромыслом, которое в конце первого акта падает на землю, но затем снова поднимается. Вместе с тем даже в избыточно-фантастической постановке Андрея Могучего "Иваны" сюжет исходной гоголевской повести просматривался более явственно - у Розовского он за куплетами, плясками и прокламациями как-то совсем затерялся. Зато спели про Гоголя, который просунул свой нос в двадцать первый век, и что "скучно, господа, на этом свете, и совсем невесело на том". Автор текстов - сам Марк Григорьевич, на музыку куплеты положил Теодор Ефимов, и сделал это достаточно умело, без затей, но все равно порой чересчур удачно для стихов подобного качества. Одной из кульминаций второго акта, где сквозь балаганную архаику прорастает еще более балаганная современность, становится эпизод, где ссора и вражда переходят в открытый обмен взаимными оскорблениями, когда, исчерпав весь запас ругательств, один Иван называет другого Ивана "жидом". Другой яркий момент связан с куплетами откровенно непристойного характера, содержащими, указание на то, что, мол, пошлости оттого, что "наша жизнь пошла". Откуда и куда есть "пошла" жизнь "наша" - вопрос отдельный, но слушая эти и в самом деле пошлости, прям-таки хочется сказать: да полноте, Марк Григорьевич, пошлости совсем не от этого.