March 31st, 2010

маски

Сарьян, Дейнека, Шевченко в ГТГ на Крымском валу

Не в пример прошлому разу пришел как нельзя вовремя: Шевченко и Дейнека уже открылись, а Сарьян еще дорабатывал последние дни. Выставка Сарьяна, впрочем, довольно скромная - два зала, вещи исключительно из собрания ГТГ, хотя здесь, конечно, выволокли многое из запасников, в постоянной экспозиции Сарьяна мало. К тому же я главные его картины знаю очень хорошо, пускай и по репродукциям - у меня в детстве был большой набор открыток, посвященный Сарьяну. Все равно - хорошая выставка, яркая во всех смыслах. У Сарьяна колорит - не здешний, а свой, армянский, закавказский, и даже "Осенние цветы и фрукты" (1939) или "Октябрьский пейзаж" (1953) брызжут невероятными красками, а уж "Ереванские цветы" (1957) - определенно самые цветастые цветы в мире. Не так уж много, кстати, ранних, до 1917 года написанных полотен - хотя есть, конечно, и константинопольские, и египетские пейзажи, и знаменитая "Голова девушки" (1912). Немногочисленны и портреты - хотя выставлена карандашная Ахматова (1946), Хачатурян (1944), акварельный Мордвинов (1939), живописные Е.К.Ливанова (1947) и доктор Линде (1956). Всего парочка эскизов театральных костюмов, в том числе к "Принцессе Турандот" (1921). Два автопортрета. Немного "соцреализма", умеренного и без изуверства, вроде "Постройки народного дома" (1930) или скромного по технике рисунка "Социалистическое строительство Армении" (1923). И необыкновенно трогательныая "Моя семья" (1929).

Шевченко узнаваем не менее, чем Сарьян, но несмотря на присутствие во всех хрестоматиях и постоянной экспозиции ГТГ почему-то меньше известен. Впрочем, понятно, почему. Как мне казалось и раньше, а монографическая выставка убедила меня в этом окончательно, основной жанр живописи Шевченко - натюрморт, и любой сюжет он решает так или иначе, в большей или меньше степени через него, будь то сезаннообразные пейзажи разных периодов творчества, бесконечные "мирные дети труда" - прачки, мраморщики, еврей-пекарь и, конечно, артисты, или масштабные полотна с уклоном в "соцреализм" - даже если речь идет о каких-нибудь "Колхозницах в ожидании поезда" (1933) или "Сборе мандаринов", то его интересуют в первую очередь мандарины или фрукты, которые везут куда-то колхозницы, а уже потом роль компартии в освобождении женщины Востока (упомянутые картины написаны на материале поездок в Дагестан, Абхазию и т.д.). Впрочем, выставка все-таки показывает творчество Шевченко во всем его многообразии. Начиная с таких замечательных ранних вещей, как "Спящий мальчик" и "Дамы на бульваре" (то и другое - 1911). Ранний Шевченко увлечен одновременно Сезаном и Пиросмани, что очень заметно, особенно в портретах. "Потрет женщины в красном" (1913) - изображение первой жены Надежды, вскоре умершей от туберкулеза. Но люди на потретах Шевченко оживают, и то, кажется, ненадолго, лишь в первой половине 1920-х годов: "Блондинка" (1924), "Портрет свояченницы" (1923), "Портрет жены в коричневой шубе" (1924) - Шевченко женился на сестре своей покойной супруги, Лидии - а также необычайно выразительный в своей суровости "Шкипер" (1923). Но и на портретах находится место неизменным фруктам. Вопреки установкам 1930-х годов на полотнах Шевченко, в том числе масштабных и по содержанию вполне официозным, не передается ощущение всеобщего ликования, скорее наоборот, оптимизма тут еще меньше, чем в ранних, темно-серых пейзажах середины 1910-х со старыми фабриками и дворниками: два варианта "Демонстрации" (1929) - с непрописанной серой толпой в нижней части полотна, посвеченными красным многоэтажками на фоне и с оголенным, трепещущим ветвями на ветру одиноким деревом в центре; "Праздничный вечер в парке" (1936) - с поссорившейся парочкой на переднем плане. Есть, конечно, и графический "проект Дома Советов", в том числе в разрезе (1920) - эта серия скромно разместилась над лестницей со второго этажа на первый; и сатира на "загнивающий Запад" - "У них" (1933), выполненная в живописной технике карикатура на Германию, где в кабаре танцует благопристойная пара в левой части полотна, а в правой ребенок рыдает над телом женщины, и свастики, и надписи "Хайль" - эта вещица, кстати, в последний раз выставлялась тогда же, в 1933-м, на персональной выставке Шевченко, закрытой через 10 дней после открытия; и, с другой стороны, такие запоздалые приветы кубизму 1910-х годов, как знаменитый "Джаз" (1935). Отдельной темой проходит армия, причем возникает она задолго до того, как Шевченко сам оказался на войне и был ранен - "Утро в лагере" (1911), а позднее уже и "Автопортрет с лошадью", в армейской куртке (1916). Лучшие работы, между прочим, на этой выставки взяты из питерского Русского музея.

Персональная выставка Дейнеке здесь же, на Крымском валу, проходила не далее как год назад, но там была только графика из собрания Курского музея его имени:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1455609.html?nc=6

Нынешняя, юбилейная, конечно, более полная и масштабная, озаглавленная "Работать, строить и не ныть". Название взято с плаката Дейнеки и в полной версии заканчивается словами: "Атлетом можешь ты не быть, но физкультурником обязан", и это гораздо более точно отражает суть творчества художника с его культом физически крепкого молодого тела, как женского, так и мужского. Мускулистые парни в трусах гоняют мяч на полотне "Футбол" (1924), в трусах и майках, а то и в одних трусах бегут участники "Эстафеты" (1947) - и т.д., баскетболисты, борцы, разве что лыжники у Дайнеки изображены полностью одетыми, но иначе было бы уж совсем странно. Это касается и женских ню, особенно характерна в этом смысле "Лежащая с мячом" (1954) - девушка изображена в позе немыслимо неудобно, зато дана в динамике, и не просто так, а как бы в процессе спортивной подготовки. С юношами подобных картин, конечно, много больше. Хрестоматийно знаменитые "Будущие летчики" (1938), где три голых мальчика наблюдают, сидя на набережной, за самолетами в небе, запечатленный в полете-падении "Вратарь" (1934), "Футболист" (1932), пинающий мяч на фоне колокольни с отбитым крестом, мозаика "Хорошее утро", картина "Крымские пионер" и т.п. Персонажи полотен Дейнеки наблюдают за пролетающими самолетами непременно в полу- или совсем обнаженном виде. Но в отличие от мальчиков на эскизах Александра Иванова или полотнах Кузьмы Петрова-Водкина, здесь нет и намека на гомосексуальность. Живописный гимн физическому здоровью и молодости у Дейнеки связан с типичными для тоталитарного искусства языческими в основе своей представлениями, характерными сколь для советской живописи и кино прежде всего 30-50-х годов, так и для нацистской, да и сегодняшним православным малярам не чуждыми. На той же "Обороте Севастополя" советские солдаты выглядят практически как спортсмены 30-х годов, только почему-то с винтовками вместо мячей. Да взять хотя бы "Автопортрет" 1948 г., в коротких шортах и халате нараспашку, демонстрирующий мускулистый торс уже немолодого, в общем-то, автора.

1920-е годы были подробно представлены на предыдущей выставке Дейнеки и здесь карикатуры, выполненные для "Безбожника у станка" и тому подобных изданий, занимают место скорее ради галочки, хотя есть такие любопытные вещи, как сатирическая зарисовка "Вечер писателей в доме им. Герцена", где писательский быт показан не с самой приглядной стороны. Присутствуют и картины тяжелой жизни при капитализме ("Юноша-негр") или милитаристкая заказуха ("Сбитый ас", "Оборона Севастополя", известные по вклейкам в школьные учебники), не говоря уже о стыдливо запрятанном на изнанку пандуса полотне "Ленин с детьми на прогулке", где Ильич в окружении малолеток катится посреди благостного среднерусского пейзажа, подсвеченного солнцем, в открытом автомобиле. Инсталляция "Сутки страны советов", где представлены эскизы 33 мозаик для станции метро "Маяковская". Инсталляция крайне неудачная - сама огромная, а эскизы мелкие - зато мозаики замечательные, к тому же не все из них оказались воплощены в жизнь, некоторые остались лишь в проекте.Монументальные полотна на темы исторические ("Никитка - первый русский летун") или мифологические ("Амазонки") в сущности соответствуют основной тематической направленности - культу сильного тела.

Но есть и довольно неожиданные предметы. Совсем ранний, серовского типа "Мальчик в кепке" (1914). Женский портрет в русле авангардистских исканий 1920-х годов. Неброские курские пейзажи. Неформальный, трогательный "Автопортрет в панаме" 1920-х гг.
маски

мышь белая: "Щелкунчик" П.Чайковского, Киев-модерн балет, реж. Раду Поклитару

Памятуя о том, как позорно опытнейший тамада Михаил Ефимович Швыдкой год назад дважды назвал хореографа "господин Политкару" - и впрямь, немудрено перепутать - я лишний раз перепроверил порядок букв, хотя после спектакля один известный балетный критик дал мне отличнуюметодическую рекомендацию: ставить в фамилии белорусско-украинско-московско-молдавского хореографа ударение не на третий, а на второй слог, тогда, обретая дополнительное семантическое наполнение, она становится и более удобопроизносимой (а нас еще учили, что фонетика десемантизирована!).

Прошлогодние одноактные балеты Поклитару вызвали у продвинутой публики недоумение, сдобренное высокомерием, хотя по-моему, и они были не так уж плохи:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1353526.html?nc=3

К нынешнему "Щелкунчику" если не у всех, то у многих отношение прям-таки восторженное, слышны возгласы "гениально" и сравнения с мариинской постновкой Шемякина, причем сравнения в пользу киевского спектакля. Восторга я, если честно, не испытал, а вместо "гениально" сказал бы "прикольно", но это тоже не так уж мало. Для "гениального" у киевского "Щелкунчика" есть два существенных и фундаментальных минуса. Первый - недостаточная подготовка, в том числе чисто физическая, большей части труппы "Киев-модерн балета", когда артист очевидно не справляется с поставленной задачей, пусть даже задача эта и в самом деле не из простых. Второй - некоторая невнятность сюжета и характерологии постановки, особенно что касается первого акта. При этом концепция хотя и не революционная, но достаточно любопытная. Героиня - нищая беспризорница, замерзающая на улице и в своем предсмертном сне намечтавшая себе напоследок роскошный бал и красивую любовь. Начало и финал представления - огромная мышь, замывающая сцену-"улицу", да и мышь ли - скорее, крыса. Так или иначе, беспризорной девочке с грызунами иметь дело не привыкать стать, и во сне она видит, по всей вероятности, хоть и сказку, но с поправкой на собственный жизненный опыт. Поэтому, надо думать, гости на рождественском балу хлещут друг друга плетками - другой версии, что там происходит и почему, у меня, по крайней мере, не возникло. На балу гостей гипнотизирует золотым орденом, подобно крысолову, лысый кривой Дроссельмейер с черной повязкой на глазу. Подаренный девочке Щелкунчик поначалу тоже носит такую повязку - возможно, это омоложенный и облагоображенный двойник мага, или еще как-то - честно говоря, я не понял, в чем тут суть, как не понял, что произошло, когда в момент развязки во втором действии Принц-Щелкунчик исчезает, а героиню целует все тот же хромающий одноглазый Дроссельмейер, после чего она снова оказывается на улице, замерзшая, мертвая, и только крыса склоняется над остывшим девочкиным трупиком. Мыши вообще в этом спектакле - главная сила и основной кордебалет, мышиные король с королевой устраивают бал, и весь дивертисмент второго акта балета разыгрывается как мышиный цирк для пары влюбленных. Сначала кордебалет мышей в пачках танцуют вальс снежинок - презабавнейшее зрелище, тем более, что эти мыши, такие белые и пушистые, еще и затягивают хором дурных голосов мелодию вальса: танцует "Киев-модерн балет", кстати, под фонограмму, зато поет - живьем! Потом следует череда номеров, несколько сокращенная - купирован, например, мой любимый танец Феи Сирени, а остальные танцы исполняются как отдельные номера со своими микро-сюжетами: мыши рядятся в испанские, арабские и т.д. костюмы, практически каждый номер заканчивается летальным исходом: испанский танец - ударом кинжалом, русский, сделанный как своего рода пародия на классический балет типа "Лебединого озера" - выстрелом в партнершу из арбалета и т.д. Многоплановость концепции - девочка, умирая от холода, видит сон, в котором Дроссельмейер подставляет вместо себя Щелкунчика, а тут еще мыши... - на мой вкус, не столько углубляет, сколько запутывает восприятие спектакля, но смотрится он тем не менее с интересом, во многих моментах - с ненаигранным смехом, а в сущности, история, конечно, грустная: померла так померла.
маски

"Мой друг Джинн", театр "Кукольный дом", Пенза, реж. Владимир Бирюков

Художественно-постановочное решение спектакля заслуживает всяческого восхищения. Меня просто в восторг привели эти глиняные башни-кувшины с дырками-окошками, вообще пространство организовано превосходно: подиум, на нем покрытая ковром скамья, которая, приподнимаясь, приоткрывает загадочную пещеру, полную сокровищ и охраняющих их говорящих змей, персонажи-люди - маленькие куколки, пузатые, с головками на шеях-ниточках, смешно разевающие рты во всю ширь. Джинн с раздвоением личности, удобным для повышения производительности волшебного труда - два актера в чалмах, джинсах под халатами, солнечных пластиковых очках, полосатых гольфах и кроссовках с разноцветными шнурками, да еще с барабанчиками в руках, пляшущие чуть ли не хип-хоп. И при этом, к сожалению, крайне слабая драматургия спектакля, при всей эффектности оформления не позволяющая ему сложиться в целостное художественное высказывание. Мать Алладина то коверкает слова на псевдо-восточный говор, то забывает об этом, персонажи временами начинают распевать куплеты совершенно дегенератские по стилю и содержанию, экспозиция затянута страшно, а финал наоборот, смазан, и непонятно, что случилось, когда герой отказался от волшебных услуг и пересел с возлюбленной Будур на "обычный" аэроплан. То есть перед нами не аутентичное воспроизведение арабской сказки, но и не постмодернистская игра с ней, не мюзикл и не драма, тем более не фарс, хотя большинство персонажей откровенно фарсовые, ни то ни се.
маски

и вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди

Давно с такой пользой не проводили время с paporotnik'ом - сравнивая разные версии песни Пахмутовой-Добронравова (в разные годы в основном именно paporotnik вдохновлял меня на изыскания в области поп-литературоведения и поп-культурологии). Сегодня она припоминается в основном в исполнении Кобзона. Но еще раньше ее спел Лещенко, а также Сметанников. Кроме этого, существует позднейшая инструментальная блюзовая аранжировка от группы "Лимонадный Джо", чей пик популярности (группы, а не аранжировки, о которой я до сего дня не знал) пришелся на годы моей ранней юности. Мы также обнаружили записи той же песни на иврите и корейском (если это был корейский, а не китайский, но по-моему все-таки корейский).

Блюз из музыкальной ленинианы вышел, если честно, никуда не годный, а вот об аутентичных версиях можно говорить всерьез. Кобзон поет с размахом, эффектно, но слишком отстраненно, официозно, к тому же в его варианте непропорционально расширена хоровая партия, как и у Лещенко, который спел "И вновь продолжается бой" на новогодней "Песне года" едва ли не самым первым из всех. Его версия отличается оркестровкой с характерным рубленным ритмом, в духе симфонических сочинений Георгия Свиридова, и также отличается очень мощной хоровой партией. Именно она пришлась больше всего по душе paporotnik'у, который усиленно искал оркестровую версию, чтобы закачать ее в мобильник, но так и не нашел. Мне же песня особенно нравится в исполнении Леонида Сметанникова, который поет ее в оперной манере, так, как если бы ее написала не Пахмутова, а Мусоргский или Чайковский: точно соблюдая предписанную длительность нот и паузы, не затягивая, как Кобзон, но и не обрубая, как Лещенко, очень близко к тому, как она прозвучала бы непосредственно в 1920-е, к героической мифологии которых и восходит. При этом оркестровка в большей степени "эстрадная", сглаженная, а партия хора сведена к минимуму.

Что касается текста - тут вообще раздолье, чистой воды язычество и шаманизм, полный набор: и заклинание стихий, и обращение к предкам, и идея Вечного Возвращения с пониманием истории как бесконечно повторяющегося (в основе своей - календарного) цикла, и, разумеется, неотъемлемый от любой тоталитарной мифологии культ юности и стремление к жертве как условию свершения исторического цикла и преодоления физического и биологического времени. То есть все то, что лаконично и жестко сформулировал еще Багрицкий в "Смерти пионерки": "Чтоб земля суровая кровью истекла, чтобы юность новая из костей взошла". В песне 1974 года, правда, революционная романтика уже далека от требований физических жертв, здесь, если добраться до конечной сути, речь идет всего лишь о "стройотряде", пусть и символическом, мифическом, "вселенском".
Collapse )