March 22nd, 2010

маски

Выставка "Парижачьи" в галерее "Наши художники"

Всем хороша галерея "Наши художники", кроме одного: поездка туда - приключение на целый день, от всех прочих дел лучше заранее отказаться, чтобы не психовать понапрасну. Наш автобус не пропустили на Рублевку в районе МКАД - видать, должен был проехать кто-то познатнее - мы ехали через Новорижское шоссе, потом никак не могли свернуть обратно на нужную трассу, и в итоге добрались до места на полчаса позже, чем тот автобус, что выехал спустя полчаса после нас. Обратно подсели к знакомым в машину, думали, будет быстрее - на перекрестке, теперь уже в самой Барвихе, опять все было перекрыто, торчали, наверное, с полчаса без движения, хотя пробок на самой трассе не было никаких. Естественно, все это сильно отравляет жизнь в целом и впечатления от выставки в частности, хотя выставка сама по себе, конечно, великолепная.

Роман Ильи Зданевича (Ильязда) "Парижачьи", написанный в середине 1920-х, я, признаться, не читал и доселе о нем даже не слышал, что весьма печально и отчасти даже постыдно, учитывая, как долго я занимался этим периодом. Дело, впрочем, не в романе - экспозиция хоть и составлена из произведений выходцев из России, но проживших часть жизни, иногда большую, в Париже, в том числе и вернувшихся впоследствии зачем-то в СССР, но хронологически гораздо шире периода 1920-х годов. Почти все вещи - из частных собраний, то есть непримелькавшиеся, эксклюзивные. Причем, что особенно интересно, качество работ автором с именами менее "громкими" зачастую намного выше, чем произведений художников общеизвестных. С другой стороны, некоторые из последних представлены в достаточно неожиданном свете. Например, Роберт Фальк - великолепным "Портретом Льва Шестова" (1934), "Поваром" (1932) - причем повар в белом колпаке сидит, сложа руки, с видом еще более печальным, чем опальный философ, и зарисовкой "Мясная лавка"; два его же парижских городских пейзажа мне показались, правда, менее интересными. Шагал, Серебрякова и Коровин - картинами очень симпатичными, но, по большому счету, ничего к сложившемуся лично у меня образу этих художников не добавляющими: коровинские портреты ("У окна", 1911) и парижские городские пейзажи ("Огни ночного Парижа", 1900-1910-е), "Деревенский пейзаж с часами" Шагала (1930), серебряковские натюрморт "Овощи в корзине" (1930-е) и ню "Полуобнаженная модель на полосатом одеяле" (1930) узнаваемы с первого взгляда, хотя это узнавание, безусловно, тоже радостное. Ранняя пастель Петрова-Водкина "У окна" (1907) больше походит на добротное ученическое упражнение, как и прелестные акварели Бенуа с видами Парижа 1920-х годов, Ларионов и Добужинский представлены достойно, но скупо и, если честно, неинтересно.

Намного же радостнее сталкиваться с поразительными произведениями авторов, чьи имена чаще встречаются в длинных перечислениях через запятую в статьях и эссе, и очень редко - на стенах музеев. На лестнице с первого этажа на второй сталкиваешься с "Химерой Нотр-Дама" Николая Тархова (1902) - на полотне, выполненном в технике мелких мазков, близкой к постимпрессионистам, громадное черное чудище с рогами нависает над нежно-разноцветным городом парков, улиц и мостов. В самом дальнем зале первого этажа - отстраненно-печальный "Потрет мальчика" Леонардо Бенатова (конец 1920-начало 1930). В "Даме с собачками" Климента Редько (1927) - тоже печаль, присутствующая, что характерно во взгляде не только дамы, но в еще большей степени - собак, при том что собаки, похоже, бойцовой породы. "Дама в шляпе с пером" Константина Терешковича (конец 1920-начало 1930) повеселее, впрочем, и модель помоложе, а "Дама на диване" Сомова (1925) - курит с задумчивым видом и похожа на декадентских героинь, сошедших с экрана немого кино в цвете и едва ли не во плоти.

Вообще и по настроению, и по тематике, и по жанрам выставка весьма разноплановая: от ню (Александр Яковлев "Обнаженная" (1929) и эскиз "Художник и модель в мастерской") до натюрмортов, и кстати, натюрморты, очень часто взятые в экспозицию лишь для количества, здесь зачастую интереснее портретов, не говоря уже про пейзажи. Портреты пианиста Гуревича и политика Милюкова кисти Савелия Сорина необычайно выразительны, французские пейзажи Михаила Латри как будто иронично напоминают среднерусские, но перед "Мистическим артишоком" Сергея Шаршуна (хотя как раз эту вещь мне доводилось видеть прежде) или перед его же "Утренним круассаном" буквально застываешь в изумлении. Не говоря уже про "Яйца" Павла Челищева - внежне совсем непритязательный, практически монохромный, в сером колорите исполненный натюрморт с тремя яйцами в плошке. Монографическая выставка Челищева два с половиной года назад на моей памяти была самым интересным, для меня по крайней мере, проектом галереи "Наши художники":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/748256.html?nc=2

и вроде бы там эта работа тоже присутствовала - но если и так, как меня уверяют, то, значит, затерялась среди более заметных, здесь же смотрится весьма выигрышно, при том что Челищева на выставке "Парижачьи" немало: великолепная "Китайская песня. Портрет Н.Палей" (1932), просто фантастический, тоже известный, портрет Лифаря в образе Принца из "Лебединого озера" и "Сбор урожая" (то и другое - конец 1920-х).

Даже если именитый художник представлен одной-двумя вещами - это все равно неожиданно и бросается в глаза, как, скажем, "Степная мадонна" Бориса Григорьева из цикла "Расея" (1920), "Женщина в красном" Сутина (1919) или эскиз реклманой афиши "Чтение" Гончаровой (1921). Огромное, занимающее самую большую стену на втором этаже полотно Маревны "Посвящение друзьям с Монпарнаса (1962) - не только набором персонажей (художницас дочерю, ее тогдашний сожитель Ривера, Эренбург, Сутин, Модильяни, Жакоб и др. - многих к началу 1960-х уже нет в живых), но и техникой, стилистикой (с элементами кубизма) напоминающей о парижской богеме начала рубежа 1910-1920-х годов. Как и прелестные, с вытянутыми в духе восточной традиции лицами "Парижане" Ладо Гудиашвили (1920-е). Как персонажи полотна Якова Шапиро "На концерте в кафе" (1937).

Собственно, выставка показывает не столько "русских в Париже" (тогда еще пришлось бы разбираться, где тут "русские") или даже "Париж глазами русских", сколько то, что всякий автор, хотя бы по касательной сопричастный европейской художественной традиции (а в этом смысле исключения не составляют ни Бродский, ни Дейнека, ни некоторые другие официозные советские мэтры) только в контексте этой традиции и может быть понят. Что нет искусства "эмигрантского", как нет и "советского", ни даже "русского" (потому что все, что имеется в "советском" и в "русском" по-настоящему интересного, от Кончаловского до Альтмана, "советским" и "русским" в полном смысле назвать трудно, а то, что нетрудно - то нельзя назвать в полном смысле искусством), а есть единая культура западной многотысячелетней иудео-христианской цивилизации. В этом же ключе стоит вспомнить прошлогоднюю выставку "Американские художники из Российской империи":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1455609.html?nc=6

А важно это еще и потому, что цивилизации этой со дня на день придет каюк.
маски

Анна Катерина Антоначчи в КЗЧ

Пока доехал с Рублевки, половина первого отделения благополучно прошла. Но мне заботливо оставили приглашение на бабулек у входи, я проскочил мимо спящих вповалку на банкетках в фойе мальчиков-буфетчиков и успел еще услышать романс Маргариты из "Освобождения Фауста" Берлиоза, а после антракта Антоначчи пела арию Шарлотты из "Вертера" Массне, песню Эболи из "Дона Карлоса" Верди и два номера из "Кармен" Бизе. Что приятно - не Хабанеру, а Сегидилью и Цыганскую песню. С Бавильским, который любезно взял мне в гардеробе одежду без очереди (благодаря чему я успел на ирландское кино в "35 мм") подискутировали по поводу услышанного - ему тетенька не понравилась, показалось, что дыхалки ей не хватает. У меня не было ощущения, что ей чего-то не хватает: голос, интонация, про актерский темперамент и говорить нечего - захотелось увидеть ее в спектакле, особенно в "Кармен", цыганскую песню она сделала, по-моему, отлично. А вот оркестр дребезжал, лязгал, группы расходились друг с другом - "Новая Россия" и сама-то по себе не лучший вариант, но дирижер Георгий Петру, кажется, был озабочен только тем, как бы покрасивее и повыше взмахнуть палочкой. Симфонические фрагменты звучали ужасно, особенно совершенно никчемная, длинная и дурно исполненная сюита из "Кармен", призванная, видимо, послужить "прелюдией" к финальному выходу певицы, на деле же только испортившая второе отделение.
маски

"Роковое число 23" реж. Джоэл Шумахер, 2007

Не самый выдающийся, но очень-очень любопытный образец моего самого любимого киножанра - психоаналитического триллера. Сотрудник службы отлова животных Уолтер (Джим Керри) читает книгу неизвестного автора, в образе и судьбе героя которой обнаруживает сходство с собой, не всегда точное, не всегда явное (например, герой книги - сыщик, а герой фильма работает в службе отлова), и жена пытается его убедить, что это всего лишь паранойя, но Уолтер начинает собственное "расследование", тем более, что персонаж книги совершает в итоге убийство, преследуемый всюду роковым числом 23, проклятье которого передалось ему от отца, покончившего с собой. Естественным образом расследование приводит Уолтера к самому себе, он понимает, что он сам и написал эту таинственную книгу после того, как убил свою возлюбленную и попытался неудачно покончить с собой, выбросившись из окна, а в результате только потерял память, забыл и про убийство, и про книгу, вытеснив все плохие воспоминания в роман. Однако за убийство был арестован и осужден другой человек, так что спустя 13 лет скромный служащий, имеющий жену и сына-подростка, Уолтер является с повинной. Конструкция достаточно стандартная для жанра психоаналитического триллера, а некая благостность и сладостность в финале (мол, человек - сам кузнец своего счастья и несчастья, и незачем на магии чисел зацикливаться) портит и без того не блестящий сценарий, но что у Шумахера не отнять, кино он сдалал стильное, неожиданно для такого рода картин красивое, почти эстетское. И блондинка-самоубийца из книги, и ее прототип-жертва, и пес церковного садовника, ставший когда-то свидетелем захоронения тела убитой и потому воспринимаемый спустя годы Уолтером как своег рода "страж царства мертвых", и похищенный из могилы скелет (это сделала жена, чтобы спасти мужа от пагубных воспоминаний) поданы очень эффектно, что в значительной мере позволяет списать со счетов некоторые нестыковки сюжета, а впрочем, их можно оправдать и тем, что у героя - психическое расстройство: сумасшедший, что возьмешь. Интересно (хотя и не ново - даже у Умберто Эко в "Маятнике Фуко" это было) подается сам принцип, по которому герой отыскивает всюду следы рокового числа 23 - от предполагаемой даты конца света по календарю майя и времени бомбардировки Хиросимы до количества пар обуви в гардеробе жены - что с рациональной точки зрения друга семьи выглядит "ненаучным поиском взаимосвязей", иначе говоря, примером "магического мышления", когда случайное выдается за закономерное. Джим Керри играет в паранойю убедительно, но обычно, без той степени драматизма, какую он показал в "Вечном сиянии чистого разума" Мишеля Гондри, а сама конструкция фильма, понятно, далека от своеобразия и глубины "Синекдохи" Чарли Кауфмана, которые, ну совершенно случайно, в тот же вечер шли по другим телеканалам.
маски

"Васса Железнова" М.Горького в МХТ им. А.Чехова, реж. Лев Эренбург

Последней по времени встречей с Эренбургом была его "Воспитанница", поставленная им с чешскими студентами и во многом разочаровавшая уже тем, что представляла собой, по большому счету, малоудачный клон блистательной магнитогорской "Грозы":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1422764.html?mode=reply

Нынешняя "Васса Железнова" неизбежно вызывает массу и вопросов, и недоумений, но также и интерес, и, местами, если не восторг, то радостное приятие увиденного. Насколько это спектакль повторяет многое из того, что можно было видеть у Эренбурга раньше, особенно в "Грозе" и "Воспитаннице", настолько же кажется необычным, каким-то "неэренбурговским". Особенно первое действие.

Если не ошибаюсь, для Эренбурга, несмотря на культовый его статус, это дебют в освоении такой большой площадки, как основная сцена МХТ. На ней выстроена очень интересная, но совсем не похожая на сценографические решения прежних работ Эренбурга декорация, в большей степени символическая, нежели функциональная. Семейство Железновых-Храповых живет в доме-пароходе, дымящем десятками труб, которые в финале, после смерти заглавной героини, частью утопают в сцене, частью уплывают в правую кулису. Над сценой нависает огромное люстра, с которой связано решение пары знаковых мизансцен. Из других заметных элементов оформления стоит упомянуть кадку с лавровым деревом - его постоянно перетаскивают с места на место, а в самом начале Евгений (Сергей Медведев) спросонья и с похмелья пытается затереть лавровым листком запах обоссанных подштанников. Редкий случай, когда в контексте разговора о спектакле Льва Эренбурга можно упомянуть и отдельные актерские индивидуальности. Это касается не всех ролей, но того несомненно заслуживают брутальный Евгений Миллер-Пятеркин, тот же Сергей Медведев, замечательная Анна-Янина Колесниченко (особенно пронзительны ее сцены с Пятеркиным, когда она приникает к его разбитым коленям, и с Вассой, когда просит у нее прощения), Леонид Тимцуник в роли капитана Железнова (в другом составе играет Сергей Колесников, кто видел, говорят, намного интереснее) и, конечно, Марина Голуб, существующая в амплитуде от ласковой и свойской Васи до железной, железобетонной Вассы Борисовны легко и естественно, без нажима, без грубости и пафоса, при этом достаточно оригинально, без оглядок на сложившуюся мифологию образа, если только пару раз, например, когда героиня рассказывает про сливки на сапоге или заявляет Рашели "Колю я тебе не отдам", наверняка невольно и бессознательно, в известной мере копирует интонации Инны Чуриковой - но это только потому, что если играть Вассу не тупо по-советски, а тонко, продуманно, современно, то Чурикову невозможно не повторить, до такой степени филигранно она вместе с Панфиловым выстроила образ. Не слишком хороша Анастасия Скорик в роли Рашели - опять-таки приходится ссылаться на тех, кто видел другой состав, уверяют, что Ксения Лаврова-Глинка лучше, точнее.

Но все-таки театр Льва Эренбурга - режиссерский театр. И две основные, неотъемлемые его характеристики - физиологизм и гротеск. То и другое порой перехлестывает у него разумные пределы - тогда выходит безобразие типа "Иванова". В "Вассе", похоже, случилось обратное. Первое действие я смотрел, признаюсь, не без недоумения: да полно, Лев ли это наш Борисович ставил? А если он (да он, он - вот, сидит за режиссерским столиком под лампочкой, психует, как всегда) - руководство ли театра на него давило, сам ли себя ограничивал, робея перед брендом Художественного, хотя вроде бы и не из робких? А ведь казалось бы, Горький, да еще "Васса" с ее полным, полнее только в медицинской энциклопедии, набором физических и психических патологий, как будто специально для Эренбурга написана, ему и выдумывать специально ничего не надо было, более подходящий, чем Горький, для Эренбурга автор - разве что МакДонах, странно, что Лев Борисович до сих пор к нему не обратился. А между тем физиологизма, не считая обоссанных подштанников, в первом акте - самая малость, ну энурез у Евгения, ну кровотечение носовое у Вассы - к чему этот симптом, доктору Эренбургу лучше знать, но уж определенно показатель нездоровья. Да и гротескных эпизодов тоже немного - вот только Рашель нелегально приезжает из-за границы, спрятанная... в футляре от контрабаса. В остальном режиссер и актеры не без купюр и некоторых невзрачных добавлений последовательно излагают содержание исходной пьесы. Зато во втором акте, видимо, справедливо рассудив, что на него останутся только "свои" и "проверенные", Эренбург отыгрался. Однако в силу такой диспропорции, во-первых, второе действие выглядит дивертисментом, состоящим из отдельных концертных номеров, поскольку все горьковские образы, сюжеты и темы уже отыграны в первом, а во-вторых, по-настоящему свежих находок очень мало. Снова крысоловки, ущемляющие героям части тела (на этот раз, правда, не репродуктивные, как в "Воспитаннице", но все равно) - крыс в доме-корабле развелось видимо-невидимо, и хотя пароход вроде бы тонет, крысы с него добровольно почему-то не бегут. Снова горшки, которые прислуга опрокидывает, случайно натыкаясь на домашних. Снова ванна-лоханка и банная парная, переходящие из одной постановки Эренбурга в другую, с той лишь разницей, что в "Вассе" банный день выпадает на снежную зиму и персонажи из парилки ныряют прорубь, причем Евгений в ней едва не тонет (образ, впрочем, вполне горьковский). Смерть Железнова в первом акте, когда он травится и одновременно пытается повеситься на люстре, практически один в один повторяет суицидальную попытку персонажа "Воспитанницы". Анна использует приворотный заговор на волос, почти как заговаривала пирожки одна из героинь "Грозы". И так далее вплоть до смерти Вассы - почти так же умирала Уланбекова в той же "Воспитаннице". Кувыркающуюся в люстре молодежь я в других постановках Эренбурга не припомню, но это уже штамп не его персональный, сейчас в каждом втором спектакле так по-обезьяньи кувыркаются. Лампочки на этой люстре, кстати, то и дело взрываются, перегорая - "труби, конец свету труби!" Про бесконечные пьянки я уж и не говорю - пьют у Эренбурга столько, сколько, кажется, не пьют в России даже в реальной действительности, хотя, казалось бы, куда уж больше. Но все это, как выразился в свое время на обсуждении "Воспитанницы" Эренбург, "болезни семьи русской".

При этом в "Вассе" есть и моменты, очень интересно и свежо придуманные. Например, связанные с пистолетом Рашель - образ, проходящий через спектакль как своего рода лейтмотив. В начале, когда Рашель только-только вылезает из своего дорожного "футляра", пистолет у нее выпадает - на прогоне, который я смотрел, он еще и разлетелся на куски, что, видимо, все же не было предусмотрено режиссером, однако Голуб не растерялась, подобрала детали и соединила, приговаривая ворчливо: "Хлипко делают!" Во втором акте, когда Прохор пытается заняться с Рашель сексом на столе, пистолет трижды выстреливает, метафорически иллюстрируя "скорострельность" спившегося брата Вассы Борисовны. Тот же Прохор не просто коллекционирует замки, как у Горького в пьесе - он свою любовницу Лизавету буквально запирает на замок, изобретя что-то вроде "пояса верности". И очень сильно решен финал - не с уплывающими трубами парохода, это как раз вымученно и для Эренбурга слишком надуманно. Но вот когда Васса, умирая, зажимает в кулаке косу своей дочери мертвой хваткой и не выпускает, пока Пятеркин не отрежет волосы ножом, а Рашель, сняв с шеи свекрови ключ, не отпирает ее конторку и не овладевает всеми документами - это настоящая, уже и без гротеска, и без физиологизма, подлинная драма, буквально по системе Станиславского и в таких традициях Художественного театра, которые, кажется, давно уже иначе как в ироническо-мифологическом контексте и не рассматриваются.
маски

III фестиваль ирландского кино в "35 мм"

По счастью, программа айриш-феста в отличие от многих прочих была сверстана таким образом, что каждый фильм повторялся несколько раз и в разное время. Я, правда, все равно поленился ходить на все, особенно обидно, что пропустил мультик "Брэндан и секрет Келлса", обыгрывающий, если верить аннотации, мотивы кельтской мифологии номинировавшийся вроде бы на "Оскара" в категории полнометражной анимации. Жалею ужасно, но не смог подняться - погода жуткая, лужи по колено, давление растет. Документальная программа не слишком увлекла в принципе - в "Его и ее" обещали 70-летних рассказчиц, что мне с моей патологической геронтофобией противопоказано, а в "Наездниках волн" речь идет о серферах, эти и подавно не для меня. Но четыре главных игровых полных метра так или иначе освоил. "Эдем" (реж. Деклан Рекс), правда, досмотрел примерно до середины - мне он показался совсем уж банальным, история про стареющую женщину, которой изменяет ее некрасивый муж, а она мечтает о большой и чистой любви - можно, конечно, и такой сюжет развить в нечто феерическое, но для этого надо быть, наверное, Вуди Алленом или Ларсом фон Триером.

"Пять минут рая" реж. Оливер Хиршбигель

- как и все фильмы этого мастера, страдает избыточной серьезностью, от которой сводит скулы, снимает ли Хиршбигель кино про последние дни Гитлера или про инопланетян, похищающих тела. Про Гитлера у него, если честно пока что лучше получалось, потому что "Бункер" - может, и не шедевр, но картина стоящая:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/334051.html?nc=2

а "Вторжение" - ужасная хрень:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1019175.html?nc=2

"Пять минут рая" - не то чтобы хрень, но оскомина от нее остается жуткая. Спустя тридцать с лишним лет один ирландец, католик, мечтает убить другого ирландца, протестанта, чтобы отомстить ему за смерть брата, которого тот когда-то давно убил, будучи юным приверженцем вооруженной протестантской террористической организации. С одной стороны, напоминание, что в Ирландии существовали не только католические, но и протестантские террористические группировки, уже кое-что значит, при том что фильмам, проникнутым сочувствием к ИРА (как "Ветер колышет вереск" Лоуча, например), я совсем не симпатизирую - "ирландские патриоты" в своей борьбе с "британскими колонизаторами" только расшатывали систему, под обломками которой, когда она все-таки рухнет, католики и протестанты будут похоронены в братской могиле, а над ней будут плясать мусульмане с православными под ручку. С другой, весь пафос картины сводится именно к призыву быть мирными, толерантными и цивилизованно-законопослушными, а призыв этот носит универсальный характер и адресован отнюдь не только ирландцам. Герой Лайама Ниссона, повзрослевший протестант-террорист, проповедует мир и дружбу в том числе и маленьким мусульманам, о чем прямо и недвусмысленно заявляет в студии ток-шоу, куда его пригласили для встречи с братом его давней жертвы. То есть он напрямую, тупо и просто, как всегда у Хиршбигеля, сравнивает себя 17-летнего с сегодняшними мусульманышами-убийцами, так и говорит: мол, подростков толкает на насилие желание быть крутыми, такими, как все, чтобы друзья обратили на них внимание, и чтобы насилие остановить, надо, чтобы им об этом сказали свои же, единомышленники. Чем постаревший террорист якобы и занят.

Собственно, вокруг этого шоу, где предполагалась встреча двух врагов, так и не состоявшегося, вращаются все события фильма. Вращаются вхолостую, поскольку сюжет как таковой никуда не движется и ни к чему не приходит - это не драма, это памфлет, облеченный в форму драмы: встретившись снова в неформальной обстановке, герои устраивают драку, вываливаются из окна, кажется, не убиваются насмерть, упав один на другого (если я не ошибся, убийца сверху), но на мир и дружбу это мало похоже, разве что режиссер выдает желаемое за действительное.

"Затмение" реж. Конор МакФерсон

Макферсон, чья пьеса "Сияющий город" идет или до недавнего времени шла в МХТ, драматург, конечно, не ахти, природа его всемирной, пусть и относительной, но все же популярности, непонятна. Как режиссер он также не изобретает ничего нового, но играет с уже сделанными давно и за него открытиями. "Затмение" - поделка в стивенкинговском и стэнликубриковском духе, в картине есть явные отсылы к "Сиянию" (в частности, кадры с пустым коридором, вызывающие вполне однозначные ассоциации). Герой фильма, сыгранный необычным, фактурным Кираном Хиндсом просто замечательно - вдовец с двумя детьми-подростками на руках, несостоявшийся писатель, сочинитель страшных рассказов. На литературном фестивале, где он подрабатывает, герой знакомится с сочинительницей триллеров, у которой роман с женатым писателем. Между тем герою являются призраки, выпрыгивают их шкафов, хватают за ноги и все-такое. С эстетикой старомодного ужастика Макферсон играет умело и остроумно, но подлинной драматической глубины не достигает, а фильм - все-таки драма, а не триллер, мистическая линия здесь нарочито условна, а психологизма настоящего - ни на грош.

"Щедрость Перрье" реж. Йен Фицгиббон

Естественно, самым лакомым куском программы для меня был фильм с участием любимейшего моего Киллиана Мерфи. Приятно, что кино не разочаровало, хотя, безусловно, есть у Мерфи работы и поинтереснее. Тем не менее "Щедрость Перрье" - хоть и не совсем "гангстерская комедия", как обещает аннотация, зато, тут буклетик не врет, киношка действительно бодрая. Майкл, его отец Джим и подруга Бренда, влюбленная в изменяющего ей недоумка, бегут в горы после того, как Бренда застрелила одного из подручных мафиози Перрье, посланного выбить из Майкла должок. История обрастает массой забавных деталей, начиная с того, что отец главного героя - старый наркоман, жрущий во время ломки порошковый кофе, запивая его водой, и заканчивая тем, что убитый бандит Орландо был геем и его "овдовевший" бойфренд Иван точит зуб на Майкла, а Перрье еще и назначает за него и за девчонку награду - десять тысяч евро. Помимо Ивана с Орландо, в картине есть еще одна "именитая" парочка - бойцовые собаки Ахиллес и Аполлон, застреленные Перрье. Чтобы отомстить за них, собачники натравливают на бандитов своих цепных псов и те погибают в страшных муках, разорванные заживо, а Майкл таким образом спасается и, подлеченный ветеринаром, едет мириться с матерью. Строго говоря, элементы гангстерской комедии используются в "Щедрости Перрье" только как стилистическая краска, пусть и очень яркая, а по сути фильм - семейная мелодрама, с двумя магистральными сюжетными линиями. Одна связана с отношениями Майкла и Бренды, которая, пережив многое, в том числе совершив ради Майкла убийство, понимает, что ей нужен именно он, а не тот неверный хлыщ, который вечно ее обманывал и из-за которого она пыталась покончить с собой. Вторая посвящена Майклу и его родителям - отцу, с которым Майклу непросто общаться, и матери, с которой он вовсе не общается, но в финале, после смерти отца, застреленного-таки бандитами, отправляется именно к ней. Наконец, в "Щедрости Перрье" присутствует еще и метафизический план, также поданный не без иронии, отчасти даже травестированный, но все же: Джиму в его наркоманском бреду приходит персонифицированная Смерть в образе некоего Жнеца. А на протяжении всего фильма за кадром звучит голос, принадлежащий существу хотя и неназванному, но очевидно знающему многое наперед - его озвучивает, кстати, Гэбриел Бирн. Вообще у Мерфи компания - та еще: отца играет уморительный Джим Броадбент, мафиози Перрье - великолепный Брендан Глисон, отчасти иронизируя над собственным персонажем из "Залечь на дно в Брюгге" МакДонаха.