March 19th, 2010

маски

"Четвертый вид" реж. Олатунде Осунсанми

Еще одна набирающая обороты тенденция в жанре мистического и фантастического триллера - стилизация под документальную хронику. Началось не сегодня, экспериментировали давно, а "Ведьма из Блэр" стала в свое время хитом. Еще бы сразу двух зайцев убиваем: и бюджет экономим, и как будто бы нового, более сильного эффекта сопричастности достигаем. На самом деле, конечно, все это туфта, даже в случае с таким знаковым по-своему опусом, как "Монстро". А уж все "Паранормальные явления" или вот "Четвертый вид" просто не стоят выеденного яйца. И дело совсем не в том, действительно ли в основе этих историй реальные события, используются ли в них подлинная хроника или это чистая стилизация, до какой степени достоверны факты - это все вне разговора о кино как таковом. Что по-настоящему важно: и появление Милы Йовович в начале "Четвертого вида" с предупреждением, что она играет героиню в постановочных эпизодах, а они, в свою очередь, перемежаются с записями, и постоянные заклинания "вам решать, во что верить", не создают, но разрушают иллюзию (а кино - иллюзия в любом случае) достоверности происходящего на экране, делают картинку не более, а менее убедительной.

Постоянные переключения внимания с Милы Йовович в роли женщины-психолога, специалистки по гипнозу, возомнившей, будто ее мужа убили, а дочь похитили инопланетяне, на якобы реальную даму, ставшую прототипом героини, а тем более совмещения "документального" и "игрового" планов на экране, провоцируют еще большие сомнения в душевном здоровье персонажа. Неудивительно, что ее пациенты под гипнозом творят невесть что, а некоторые калечат себя и окружающих - с таким-то доктором долго ли. Гораздо проще в таком случае встать на сторону шерифа, который думает, что после самоубийства мужа бабенка свихнулась, а дочку сама куда-то дела. Кстати, старший сын Эби думает точно так же. А на "документальных" кадрах все равно ничего толком не разобрать. Между тем единственная, похоже, задача, которую авторы "Четвертого вида", "Паранормального явления" и тому подобных мистических или фантастических (в зависимости от того, действуют ли в них духи ада или пришельцы из космоса) триллерах решают через аналогичные приемы - убедить зрителя, что в этом во всем есть реальный смысл, а не только желание развлечь публику задешево. Инопланетяне, которых слышит и видит в гипнотическом сне героиня Милы Йовович, почему-то еще и говорят на древнем шумерском, причем на ломаном, с ошибками - то ли забыли грамматику за шесть тысяч лет, то ли делают скидку на малообразованность своих созданий. Попытка реконструировать древневавилонскую космогонию через представления о создании человечества внеземным разумом - идея сколь несвежая, столь и бессмысленная, особенно когда для этого предлагается пойти в музей, посмотреть на шумеро-аккадские памятники и поверить, будто на них изображены существа в скафандрах. Упоминания же о том, что на Аляске постоянно пропадают люди и туда частенько наведывается ФБР уж точно смехотворны - если из этого исходить, то Россия, где смерти без причин и исчезновения без следов всегда были нормой, оккупирована инопланетянами давным давно. И единственное ощущение, которое остается от фильмов вроде "Четвертого вида" - ностальгия по старым добрым ужастикам с картонными чудищами и нелепо перекошенными от наигранного страха лицами безвестных второсортных актеров.
маски

"Вероника решает умереть" реж. Эмили Янг в "35 мм"

Экранизировать Коэльо - дело дважды неблагодарное. Мало того, что материал сам по себе - стопроцентный литературный неликвид, так еще и единственное, что делает эту писанину интересной ее почитателям (не от большого ума, понятно), а именно, псевдо-философические размышления и обобщения, в кино не воткнешь, а больше в книжках Коэльо нет ничего - ни сюжета, ни характеров, ни тем более какой-то иной, более высокого порядка глубины. Но мало того - Эмили Янг некоторое время назад уже "отметилась" убойно бездарной поделкой "Поцелуй жизни", мистической драмой с Ингеборгой Дапкунайте в главной роли:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1345235.html?mode=reply

Но если в "Поцелуе жизни" все нарочно запутано, чтобы придать этому опусу видимость некоего скрытого содержания, то в "Веронике...", напротив, отсутствие всякого содержания демонстрируется с бесстыдством, достойным восхищения. Героиня, относительно молодая, довольно симпатичная и вполне обеспеченная женщина (Сара Мишель Геллар) решает покончить с собой, наглотавшись таблеток и запив их спиртным, причем не просто умерать от несчастной любви или от одиночества, но в знак протеста, потому что "не желает участвовать во всеобщем сумасшествии". В результате, выйдя из комы, она оказывается в психбольнице, где ей вдобавок сообщают, что при попытке самоубийства она нанесла непоправимый вред легким и жить ей осталось всего-ничего. И тут в Веронике, естественно, сразу пробуждается любовь к жизни. Которая автоматически передается к депрессивному пациенту Эдварду, не разговаривавшему с тех пор, как его девушка погибла в автокатастрофе, в чем Эдвард винит себя. Доктор Блейк целенаправленно "сводит" Веронику и Эдварда, не сообщая Веронике, что ее смертельная болезнь отступила. Эдвард заговорил, Вероника выжила, вместе они сбежали из психушки, уставший главврач передал должность преемнику, посчитав свою миссию выполненной. Короче, помереть не померла, только время провела. Что будет именно так и не иначе, известно заранее, и когда все это происходит в точном соответствии с ожиданиями, испытывает даже не разочарование, а изумления: ну совсем люди совесть потеряли, если снимают такое кино. Но ведь отчего же им его не снимать, если находится аудитория? И у Коэльо, и у Вишневского - экранизацию "Одиночества в сети", правда, хотя бы в прокат выпускать посовестились. Зато в "Веронике..." по крайней мере есть одна более-менее достойная актерская работа, и уж конечно это не Сара Мишель Геллар, а Джонатан Такер в роли Эдварда.
маски

"Иванов" А.Чехова, городской театр Хельсинки, реж. Тамаш Ашер

Тот факт, что постановку Тамаша Ашера я уже видел, и не так давно, правда, в версии его родного венгерского театре им. Йожефа Катоны, для меня открытием не стал, я заранее понимал, что отличаются будапештский и хельсинский варианты прежде всего актерским составом. Ну и языком, на котором говорят чеховские персонажи - хотя и венгерский, и финский относятся к одной языковой группе. Впрочем, это было не так важно - мне, везучему, естественно, достался сломанный наушник, я не стал его менять до антракта, благо видел за последние годы десятка полтора "Ивановых" и в переводе особо не нуждаюсь, но и другой, в антракте полученный наушник, тоже не работал, так что спектакль я смотрел на языке оригинала - в смысле, оригинала спектакля, а не пьесы, а в этом смысле мне что венгерский, что финский, без разницы. Но увы, нашлись и другие поводы для огорчений. Мои впечатления от венгерского "Иванова" не были восторженными, но тогдашнее зрелище впечатление оставило в целом все-таки положительное:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1159884.html?mode=reply

Про "Иванова" финского можно сказать: "тех же щей, да пожиже влей". Причем обе части пословицы справедливы в равной мере: "Иванов" из Хельсинки - практически то же самое, что из Будапешта, только хуже. Того "черного юмора", который придавал венгерскому спектаклю значительность, в финском нет и в помине. Не говоря уже про героя без трусов, садящегося на клавиатуру рояля с голой жопой - зная финнов, которые насчет сценической обнаженки дадут венграм сто очков вперед, можно только предположить, сами ли они пощадили чувства девственно-дикой русской публики, или им уже в Малом театре, где они гастролировали, объяснили, до какой степени все это бездуховно. Впрочем, герои финского "Иванова" даже пустой чай Зюзюшки из чашек не выплескивали, какая уж там голая жопа. Дело, понятно, не в жопе и не в чашках, а в том, что от этого "Иванова" осталось чувство, будто показали эскиз, набросок к спектаклю (вплоть до невыразительного музыкального оформления - в отличие от венгерского аналога, в финском не было ни Эдит Пиаф, ни других ретро-шлягеров), и вдвойне жалко времени потому, что готовый спекаткль мы уже видели раньше.
маски

"Как приручить дракона" реж. Дин ДеБлуа, Крис Сандерс

Мода на викингов, признаться, уже слегка поднадоела и вызывает подозрения, но нельзя не признать - мультик получился симпатичным и увлекательным, он хорошо нарисован, герои - обаятельны, сюжет хоть и не отличается оригинальностью, но и совсем уж плоским его не назовешь: на суровом северном острове, заселенном викингами, в деревне потомственных драконоборцев сын местного предводителя Иккинг вырос отчего-то маленьким интеллигентом, с драконами он предпочитает не воевать, а договариваться. Одного подбитого дракончика с мордой как у инопланетянина Стича из "Лило и Стич" (авторы мультика - те же) ему и вовсе удается приручить, сначала подбив его из специального орудия, а потом изготовив протез на хвост, чтобы дракоша снова обрел способность полноценно летать. Поначалу папа и прочие вояки-викинги принимают миротворца в штыки, но когда им совместно с драконами удается победить драконище-монстра, ради которого все другие драконы и совершали свои вылазки против людей, наступает межвидовая гармония. Сия милая интеллигентская побасенка содержит весьма недвусмысленный моральный урок: надо убить драконьего тирана, и тогда все остальные звероящеры моментально воспримут общечеловеческие ценности, станут людям друзьями, то есть начнут им преданно служить, как собаки. Почему-то на деле всегда выходит иначе.
маски

"Записки провинциального врача" Е.Исаевой, молодежный центр "МиГ", СПб, реж. Андрей Корионов

Персонаж чеховской "Чайки" мечтал, чтобы написали пьесу о том, "как живет наш брат учитель" - мол, "трудно живет". Пьеса Исаевой - о том, "как живет наш брат врач". И само собой, еще труднее, чем учителя во времена Чехова. Провинциальный - и подавно. Увидеть питерский спектакль мне было тем более важно, что я так и не посмотрел панковского "Док.тора" по той же пьесе, а он уже вроде бы и не идет больше. Но что касается драматургии Исаевой - она вызывает у меня множество вопросов и сомнений. Исаева, работая, насколько я понимаю, с записями рассказов реальных людей, по-журналистски грамотно умеет вычленить из них то, что соответствует формату "расскажите смешной случай" (или, наоборот, трогательный) и скомпоновать эти фрагменты, но выйти на некое художественное обобщение, подняться над темой и взглянуть на нее со стороны ей, по-моему, никогда не удается.

Вот и "Записки провинциального врача" - симпатичный, обаятельный и в чем-то даже веселый спектакль, только такой спектакль более всего был бы уместен в драмкружке при медфаке. По сути он представляет собой развернутый КВН-концерт команды какого-нибудь хорошего медицинского института, занятный и остроумно решенный с точки зрения выбора средств театральной выразительности. Начинается представление как бы спонтанно - один из персонажей травмируется и теряет сознание, из зала выскакивает "доктор", убеждается, что пациент будет жить, и начинает рассказывать свою историю с помощью того же "выжившего" пациента и девушки, просившей до того выключить мобильные телефоны и не фотографировать. Два актера и актриса чуть менее полутора часов разыгрывают несколько историй из жизни недавнего выпускника-медика, отосланного сначала в Брянскую глухомань на зараженной "чернобыльским" облаком территорией, а затем возвращенного в почти такую же глушь родную, астраханскую.

В каждом случае из врачебной практики фигурирует больной, и этот пациент неизменно представлен в спектакле одним и тем же бревном, а медицинские инструменты - инструментами столярно-плотницкими: "дерево" в зависимости от диагноза "лечат" дрелью, молотком, топором, стамеской, замеряют ему давление рулеткой, определяют возраст по числу колец на срезе. Забавные, но в еще большей степени ужасные эпизоды из трудной жизни рядовых докторов - отключение электричества во время операции, смерть слишком "запущенного" ракового больного и т.д. - перемежаются пластическими интермедиями под ретро-хиты ("На недельку до второго", "Земля в иллюминаторе"), попавший под трактор по пьяни пациент во время ампутации ноги, которую отпиливают сломанной пилой, распевает "Зеленый свет" ("Все бегут, бегут, бегут...), а финал переодетые в ментов артисты, избивающие напившегося от безысходности доктора, доигрывают под сердючкино "Гоп-гоп". Главного героя играет Василий Реутов из БДТ, всех прочих действующих лиц попеременно - двое его коллег, которые, если честно, показались мне более убедительными в эксцентрике, чем он. Порой всплывают и недвусмысленные отсылы к "Запискам юного врача" Булгакова, но ни на интеллектуальную комедию, ни на социальную драму в полном смысле слова спектакль не тянет - не позволяет пьеса, да и режиссер, похоже, к этому не особенно стремится.
маски

"Хороший немец" реж. Стивен Содерберг, 2006

Как и большинство самых интересных, неординарных и просто достойных внимания фильмов, "Хороший немец" не выходил в прокат и не включался в фестивальные программы, но добрался спустя несколько лет до ТВ. Впрочем, Содерберг снимает столько, что всего и не покажешь. И обычно его картины четко делятся на "коммерческие", "жанровые", и "авторские" (хотя я не переношу этого лицемерного эпитета), как правило, посвященные социальной тематике и довольно сложные по языку (наиболее удачная из них, как мне кажется - "Пузырь"). "Хороший немец" - занятный случай соединения "жанрового" с "некоммерческим", мастерски исполненная стилизация под нуар - черно-белая картинка, безупречно-выразительные, насыщенные многозначительной символикой кадры, путаный криминальный сюжет, время действия - середина 40-х годов. Место действия - Берлин, поделенный на оккупационные зоны. Накануне конференции в Потсдаме, где русским заново отдадут на растерзание добрую половину Европы, в Берлин приезжает военный журналист Джейкоб (Джордж Клуни). Приставленным к нему водителем оказывается капрал Талли (Тоби Магуайр), сожительствующий с Линой Брандт (Кейт Бланшетт), довоенной любовницей Джейкоба, еврейкой, женой эсесовца, проституткой. Лина помогает скрываться своему мужу Эмилю, который был секретарем в лагере "Дора", где работали заключенные смертники. Криминально-психологическая интрига крутится вокруг того, что Лина хочет любой ценой выбраться из Берлина. Она убивает Талли, гибнет и Эмиль, которого Лина готова была отдать русским, сама же она получает желаемое и отбывает подальше на запад, признавшись на прощание Джейкобу в аэропорту, что смогла выжить в Германии благодаря тому, что сдала гестапо двенадцать человек. В заглавии, насколько я понимаю, обыгрывается поговорка "хороший индеец - мертвый индеец", смысл которой здесь, к тому же, выворачивается наизнанку. Собственно говоря, именно эта многослойная игра с сюжетно-стилистическими клише, причем очень аккуратная и тонкая, без явного выпячивания аллюзий и без прямых цитат (хотя присутствуют отсылы как к Хичкоку, так и к какой-нибудь "Касабланке"), и придает фильму особую ценность. Ну еще то, что как бы не любили американские леваки пинать своих соотечественников, русские оккупанты в "Хорошем немце" показаны хоть и с меньшим пристрастием, но почти такими же тупыми ублюдками, каковыми они являются в действительности. А посредственнейшей Клуни, как ни удивительно, в "Хорошем немце" работает практически на уровне гениальной Кейт Бланшетт, будто прямиком из картин 40-х годов шагнувшей.
маски

Всеволод Гаршин "Красный цветок"

Круг героев Гаршина - солдаты ("Четыре дня", "Трус", "Из воспоминаний рядового Иванова"), художники ("Художники", "Надежда Николаевна"), проститутки ("Происшествие", "Надежда Николаевна"), но все типы его персонажей так или иначе связаны с образом интеллигента - либо сами являются таковыми, либо соприкасаются с ними, либо им противопоставлены. Ощущение личной ответственности за судьбу человечества, доходящее до открытой психопатологии - характерный признак интеллигента, и неудивительно, что Гаршина так любили его современники, несмотря на то, что на интеллигенцию он смотрел совсем не столь однозначно, как у самих интеллигентов принято. Даже в тех случаях, когда побудительные мотивы его героев чисты и святы, поступки их либо бесполезны с практической точки зрения (как, например, попытки спасти проституток от их "нечистой" жизни, или стремление добровольно идти на войну, испытывая при этом отвращение к войне как таковой, только потому, что невозможно стоять в стороне и со стороны наблюдать), либо попросту становятся проявлением психического расстройства (как в новелле "Красный цветок"). Вторая характерная особенность Гаршина - будучи вполне посредственным прозаиком, если рассматривать его творчество в рамках эстетики "критического реализма", Гаршин в отдельных своих текстах, а чаще даже в отдельных фрагментах тех или иных текстов, безотчетно предчувствует экспрессионистскую эстетику, предвосхищает, скажем, прозу Леонида Андреева. Помимо "Красного цветка", герой которого, пациент психобольницы, "спасает мир", уничтожая маковый цвет на клумбе, в коем усматривает средоточие вселенского зла, эта специфика проявляется и в описании болезненного состояния героя рассказа "Художники", и в рассказе "Трус".

Но наиболее оригинально образ мыслей Гаршина проявляется в его сказках. По интонации они во многом близки сказкам Уайльда, особенно сентиментальная "Сказка о жабе и розе" с ее образом умирающего ребенка, и притча на фольклорный сюжет "Сказание о гордом Аггее" про раскаявшегося и принявшего долю бездомного странника царя. Но и в сказках, даже полнее, чем в рассказах "реалистических", реализуется все тот же магистральный для Гаршина образ - образ интеллигента. Только в отличие от рассказов, реализуется по большей части сатирически. "Лягушка-путешественница", которая невовремя разинула рот и низверглась с небес в болото, известна всякому с детства. Сказка "То, чего не было", по сюжету ближе к басне - навозный жук, гусеница, кузнечик и ящерица дискутируют о смысле жизни, пока кучер Антон, случайно топнув, не накрыл ногой все почтенное собрание, в живых из которого осталась лишь ящерица, лишившаяся хвоста и впоследствии утверждавшая: "Мне оторвали его за то, что я решилась высказать свои убеждения". "И она была совершенно права" - заключает сказку Гаршин с несвойственной ему обыно убийственной иронией. Особый же интерес в этом смысле представляет "Attalea princeps", в свое время оказавшаяся жертвой либерально-интеллигентской "цензуры": и не какой-нибудь тупой "народник", а великий Салтыков-Щедрин отказался печатать ее в своем журнале, посчитав излишне пессимистичным финал. В советское время она, конечно, переиздавалась, но по-настоящему ее фактически заново открыл уже в новейшее время Дмитрий Быков, использовав образ и сюжет Гаршина в одном из своих романов, и не ошибся: сказка сегодня, спустя полторы сотни лет, звучит удивительно остро и, при всем видимом сочувствии автора к "героине", абсолютно безжалостно:
Collapse )