February 16th, 2010

маски

"Экклезиаст" в Театре "У Никитских ворот", реж. Марк Розовский

Только к двум часам дня мне подтвердили, что в ЦДЛ действительно состоится творческий вечер Дмитрия Чернякова в рамках "Триумфа". Сам "Триумф" как премия и как фестиваль давно уже спекся по причинам как внутреннего, концептуального, так и, в большей степени, политического характера - было бы странно, если б проект Бориса Березовского ждала в сегодняшних условиях какая-то иная судьба. Но на Чернякова очень хотелось пойти - я не поклонник его спектаклей, но его противники "справа", с "охранительного" фланга, такие идиоты, что в прицеле их жалкой критики, в свете истерик Вишневской или натужного скепсиса Бэлзы, во всей этой кривозеркальной оптике Черняков кажется фигурой необычайно значительной. А "творческий вечер" - это еще и нечто эксклюзивное, разовое, "сейчас или никогда". Но несколько раз выглянув в зал, где собралось с полсотни убогих старух, причем не из числа сумасшедших бездельниц, которые обычно шарятся по театральным и концертным мероприятиям, а совсем случайных пенсионерок, из тех, что в лучшем случае никогда про Чернякова не слышали и просто пришли бы на халяву куда угодно, хоть в красный уголок местного домоуправления, а в худшем случае считают его растлителем общественной нравственности, да и то по слухам, за неимением собственного зрительского опыта, "триумфатор" видимо решил, что лучше уж "никогда", чем сейчас. Подождали полчаса - пейзаж практически пустого зала не изменился, контингент ни качественно, ни количественно не увеличился, и несчастная тетенька от дирекции "Триумфа"объявила, что сломался видеопроектор, без которого вечер проводить никакого смысла нет, и что он переносится на 7 апреля - на языке интеллигентов и дипломатов это как раз означает "никогда". Нет, проекторы, бывают, ломаются - но ей-богу, в данном случае можно было придумать какую-нибудь менее позорную отмазку. Или просто сказать: застремался Черняков после всех восторженных рецензий, после всего фимиама, который ему воскурили за последние несколько лет, колбаситься перед кучкой полудохлых бабок из богадельни - да и кто бы не застремался?! Другое дело, что на какую публику еще можно было рассчитывать при таком подходе к организации вечера, когда даже мы с моей знакомой, будучи в курсе дела относительно предстоящего события, до последнего не могли добиться никакой конкретной информации о нем, в том числе о месте проведения, и вынуждены были задействовать неофициальные каналы - а ведь достаточно было просто разместить в интернете объявление, что будет вечер Чернякова, с участием солистов Большого театра, к тому же при свободном входе, и набежало бы народу не меньше, чем некоторое время назад на презентацию "Воццека" в Большой, и не бабок-халявщиц, а нормальных, молодых, понимающих, заинтересованных людей.

Однако отложив эти тягостные раздумья на потом, мы с моей спутницей озаботились проблемой более актуальной: куда? Об отмене концерта объявили в 19.35. Мы в ЦДЛ, от которого хоть три года скачи - ни до какой границы не доскачешь. Выбирали между премьерой в "Доке" и старым спектаклем "Письма к Фелиции" Театра Наций в ЦИМе, который оба не видели, остановились на последнем, поплюхали к метро, но уже когда завернули с внешней стороны Садового кольца к Баррикадной, подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя вдруг вспомнила про восьмичасовой прогон у Розовского. В соответствующих случаю и психологическому настрою выражениях прокомментировав ее запоздалый инсайт, развернулись и обратно через подземный переход и через Большую Никитскую, мимо все того же ЦДЛ, поперлись к Никитским воротам. И только на подходе выяснилось, что мы идем на моноспектакль Валерия Шеймана по Экклезиасту. Самое время было лишний раз послушать и подумать о том, что все суета сует и всяческая суета.

Мне трудно объективно оценивать то, что делает Шейман - он меня знал еще школьником, без малого двадцать лет назад я впервые увидел его на сцене в роли Ясона из "Медеи" Разумовской. Тогда он был ведущим актером Ульяновского театра, играл Клавдия, Оргона, Анджело, Мальволио - чуть позже в своих заметках я, попутно отмечая, что областной драме Ульяновска при таком репертуаре следовало бы присвоить имя Уильяма Шекспира (ныне театр носит другое имя - Ивана Гончарова, но это случилось уже без меня, да и без Шеймана), порой довольно резко отзывался о его работах, особенно режиссерском дебюте с "Грозой": я ведь на заре своей театрально-критической деятельности был жутко злобным, агрессивным, это теперь кое-как успокоился, стал лояльным и предпочитаю выбирать выражения. По-моему, актерски "Экклезиаст" сделан на самом высоком профессиональном уровне, но многие режиссерские решения до обидного прямолинейны: ржавая тюремная решетка ("притесняя других, мудрые превращаются в глупцов"), задымление из разверзшегося "могильного" люка. Вообще в целом режиссура спектакля, в том числе пластическая, почти исключительно иллюстративная, исполнителю предлагается лишь "разыгрывать" и "оживлять" текст, точнее, внешнюю его сторону. А сценография Станислава Морозова - слишком предсказуемая: нагромождение "культурного" мусора - пластиковый пупсик, деревянные ящики, клавиатура от персонального компьютера... При таком раскладе особое значение приобретает интонация. И между прочим, хрестоматийный "Экклезиаст" можно читать по-разному - с утверждением, с вопросом, с сомнением. У Шеймана интонационной доминантой оказывается экзистенциальный ужас перед открывшейся истиной и высвеченным ею ущербности человеческой - и интеллектуальной, и нравственной. Неизбывный интеллигентский оптимизм Розовского, в финале пробивающийся через этот ужас "лирического героя", спектакль, на мой взгляд, не украшает - но, по крайней мере, придает действию, в целом довольно статичному (что определяется не столько характером материала, сколько спецификой режиссуры), какую-то неоднородность, развитие, эмоциональное разнообразие.
маски

Иван Толстой в "Школе злословия"

Как будто в ответ на упреки зрителей, что, мол, гостями "ШЗ" слишком часто становятся друзья детства Авдотьи Смирновой, в студию для разнообразия пригласили родственника Татьяны Толстой, ее родного брата. Заодно порекламировали его книжку про детали публикации "Доктора Живаго" на Западе. Но, похоже, выбор был заведомо ошибочным - причем не выбор гостя, а выбор программы - с этой невероятной и очень на руку играющей православным патриотам историей об участии ЦРУ в судьбе Пастернака Ивану Никитичу следовало бы податься ну хотя бы к Андрею Малахову в "Пусть говорят" или, на худой конец, к Караулову с Пушковым - там и рейтинги повыше, что для рекламы важно, и формат более подходящей. Дело даже не в небесспорности аргументации, не в провоцирующих подозрения источниках сведений (интервью с очевидцами, сделанные самим Толстым, ну как-то совсем не вызывают доверия), а в самом юлиан-семеновском душке этого "литературного расследования".

Не то чтобы меня покоробила интонация, с которой Толстой выдвигает свои гипотезы под видом открытия (именно нездоровый азарт в большей степени, чем собственно система аргументации, выдает в нем шарлатана), и к "Доктору Живаго" я отношусь без всякого фанатизма, хотя все-таки по-особому: дело в том, что "Доктор Живаго" - последнее значительное произведение т.н. "орнаментальной прозы", созданное и тем более опубликованное к моменту, когда почти все авторы этого направления были либо физически уничтожены, либо отошли от модернистского по сути "орнаментализма" в сторону более приемлемого официально соцреализма. Вот это принципиально важно, потому что существует и активно распространяется, в том числе через школьное образование, ложное убеждение, будто "Доктор Живаго" - продолжение традиций русской реалистической прозы 19 века, так думали, в том числе, многие известные и весьма неглупые люди. Я же уверен, что "Доктор Живаго" - образец прозы авангардной, и хотя он эстетические действительно анахроничен, но "опаздывает" не на целый век, а на два десятилетия, тогда как в контексте литературного процесса 1920-1930-х годов он и тематически, и эстетически читался бы намного органичнее, а главное, появись он "своевременно", несомненно был бы без особых проблем опубликован в СССР, как были опубликованы куда более радикальные в художественном и "сомнительные" в идеологическом отношении "Голый год" Пильняка, "Конармия" Бабеля, "Россия, кровью умытая" Веселого и т.д. Лет десять назад я был бы готов доказать это с опорой на первоисточник - "Доктора Живаго" я читал с карандашом в руках, с намерением впоследствии сделать на эту тему научную работу, ну да это давно было. Однако и сейчас, далекий от всей этой литературоведческой проблематики, излияния Толстого воспринимаю не без труда.

Понятно, что у Смирновой есть свой родовой комплекс - она через две программы на третью поминает, что ее дедушка-писатель травил Пастернака. Интерес Толстой еще понятнее - ну как не порадеть родному человечку. Но какой выдержкой надо обладать людям, не лишенным ни вкуса, ни ума, ни здравого смысла, чтобы всерьез выслушивать и воспринимать как научно доказанную гипотезу о том, что Бретон ударил Эренбурга на выходе из кафе за статью о французской литературе, попортил Эренбургу морду лица, поэтому в Париж на конференцию послали против его воли выступать Пастернака, а там ему было настолько некомфортно и так он переживал, что недостоин подобной чести, что после поездки и решил написать большой роман?

До какой степени эти измышления нелепы или, напротив, правомерны - не так важно, как то, что они никакого, ну совсем никакого отношения не имеют ни к литературе как таковой, ни даже к истории литературы в строгом значении категорий "история" и "литература", и ничего не добавляют к пониманию текста Пастернака, его личности и его судьбы. В лучшем случае дают представление о том, как действовали тайные спецслужбы, да и это представление больше подошло бы для способных в любом взрыве газовой колонки усмотреть происки ЦРУ бесноватых православных журналистов типа уже упомянутого Пушкова, а еще лучше - для игрового кино: "Толстой уполномочен заявить".