February 15th, 2010

маски

"Уилли и Фил" реж. Пол Мазурски, 1980

Мазурски на 5-м канале очень любят и его старые фильмы, показанные за последние недели, составляют уже неофициальную ретроспективу. "Уилли и Фил" - стилизация, отчасти пародийная, под французскую "новую волну", с недвусмысленными отсылами к "Жюлю и Джиму" Трюффо, которого оба главных героя просто обожают. Один из друзей - этнический итальянец, другой - еврей с замашками интеллектуала, оба, как водится, либералы и косят от призыва на вьетнамскую войну (один симулирует психическое расстройство, другой изображает из себя гомосексуалиста), оба занимаются не тем, о чем мечтали, оба влюбляются в одну и ту же женщину, точнее, она, будучи замужем за одним и имея от него ребенка, уходит к другому. Но то, что даже у Трюффо лично меня задевает мало, у Мазурски выглядит совсем уж вторично. Правда, в отличие от "Следующая остановка - Гринвич-виллидж", здесь Мазурски уже более иронично оценивает либерализм и пацифизм своих персонажей.
маски

"День совы" реж. Дамиано Дамиани, 1968

За два десятилетия без малого до первого "Спрута" Дамиани, оказывается, уже обращался к теме сицилийской мафии - в фильме на основе романа Леонардо Шаша с Франко Неро и Клаудией Кардинале в главных ролях. Герой Неро - капитан полиции из Пармы, приезжает в сицилийскую глухомань расследовать убийство строительного подрядчика. Свидетельницей по делу проходит проживающая неподалеку от места преступления бедная женщина по имени Роза (Кардинале), чей муж в день убийства пропал без вести. Подозревая, что он тоже был убит, следователь выходит на местную "шишку" - мафиозо, распределяющего заказы и подряды среди "нужными" людьми. А они, в свою очередь, пытаются опорочить свидетельницу, представить ее шлюхой, а исчезнувшего мужа - рогоносцем. И если в "Спруте" мафия хотя бы отчасти терпела поражения или, по крайней мере, перерождалась, одни преступники сходили со сцены и уступали место другим, более "продвинутым", то в "Дне совы", не иначе как под влиянием "неореализма" и "новой волны", вывод Дамиани куда более неутешителен: мафия бессмертна.
маски

мисс Жюли

Среди немногих людей, личное знакомство с которыми определяющим образом повлияло на меня, она была первой если не по масштабам этого влияния, то по меньшей мере хронологически. На момент нашего знакомства ей было годика три, а мне на год больше. Они с братом жили прямо под нами двумя этажами ниже, но регулярное общение вскоре оборвалось - вместе с родителями они переехали в Ригу: отец-летчик имел возможность выбирать место жительство, и по советским меркам наиболее "продвинутой" и престижной считалась Прибалтика. В последующие восемь лет мы общались только летом, когда они приезжали к бабушке с дедушкой на каникулы. Надо сказать, этот дедушка просто на дух меня не переносил, называл "затейником нехороших игр", ну, в общем-то, и не без оснований - я действительно то и дело подбивал своих приятелей обливать с балкона прохожих, прятать метла дворников, пугать криками старух у подъезда. И это он еще не знал, как мы с ней "играли в доктора"! В начале 90-х они вернулись окончательно - за десять лет жизни в Латвии, как и большинство русских, они так и не удосужились хоть сколько-нибудь ассимилироваться. Тогда же я стал звать ее Жюли - под влиянием популярного тогда у школьников французского телесериала "Элен и ребята" я тогда не одну ее "переименовал", но именно по отношению к ней прозвище закрепилось, так ее стали называть и наши общие знакомые, и ее собственный брат. Она, в общем-то, и была "иностранкой" - в том смысле, что не вписавшись в новые рижские обстоятельства, она с еще большим трудом адаптировалась к русскому житью-бытью, а ее рассказы о том, как весело ей было в Риге, дали мне первые, пока еще заочные, но ярким представлением о Латвии, с таким увлечением она вспоминала о рижском прошлом и таким непохожим оно казалось на наше тогдашнее ульяновское настоящее. Мы поступили в разные вузы, но именно первые год-два студенчества в нашем многолетнем общении были наиболее интенсивными и насыщенными. Не могу объективно судить, насколько она была красива, но остановить любую машину и доехать на ней куда угодно для нее труда не составляла, и однажды ее подвез человек, с которым они в скором времени съехались. Нормальный человек - старше ее, но не старик, небедный, но не миллионер, а так, средней руки бизнесмен, разведенный. Был момент, когда ей пришлось выкупать его из КПЗ - его загребли с очевидной целью получить взятку после того, как была изнасилована и убита его бывшая жена. Когда спустя совсем недолгое время погибла жена его младшего брата, в кругу наших знакомых осторожно заговорили о том, что женщин в семье ее друга преследует проклятие. Относиться к таким вещам можно по-разному, мое собственное мнение на сей счет с годами тоже не оставалось неизменным, но до конца всерьез, конечно, никто подобные опасения не воспринимал. Мы общались уже меньше, и не потому, что были слишком заняты. Жюли отличалась крайней непоследовательностью и непредсказуемостью поведения - в этом заключалась немалая доля ее обаяния, но это же и доводило порой до бешенства. Был период, когда мы не разговаривали полтора года, потом возобновили отношения, но все равно постоянно возникали проблемы. С ней можно было договориться о встрече у нее дома, а через полторы минуты уже ее не застать - мобильных тогда не было, и это бытовое обстоятельство осложняло и без того непростые ситуации. После моего переезда в Москву она позвонила мне однажды, мы переговорили коротко и условились, что она перезвонит на следующий день и у нас будет больше времени для беседы. Она не перезвонила, а я не удивился - для нее это было совершенно естественно. Через несколько месяцев мне позвонила, уже на мобильный, одна наша общая знакомая, моя бывшая коллега и ее бывшая однокурсница, и сообщила, что Жюли утонула. Точнее, во время поездки за город решила прыгнуть с обрыва, тело нашли через двое суток. Но подробности я узнал позднее от своей мамы, а та - от ее мамы, которая, будучи врачом и работая в хорошей больнице, когда-то по знакомству устраивала мою маму в стационар и опекала ее там. Первое же сообщение было коротким и застало меня по дороге на Рижский вокзал: я впервые в жизни ехал в Латвию.
Collapse )
маски

юбилейный вечер Владимира Зельдина, "Танцы с учителем", реж. Юлий Гусман

Сам Зельдин в 20-минутном заключительном слове на исходе 6-часового мероприятия сказал, что "95 лет бывает раз в жизни", и это до такой степени очевидно и без напоминания, что хотя я накануне и разрывался между несколькими вариантами, но понимал - вечер Зельдина пропускать нельзя, неизвестно, как для Владимира Михайловича, а для меня нынешний его юбилей определенно последний. Причем на меня почему-то забыли оставить приглашение - я, конечно, все равно прошел, но на первом действии пришлось сидеть на лестнице.

Для Зельдина, понятно, было важно встретить юбилей не перечислением былых заслуг (которые, если вдуматься, в масштабах его возраста не так уж велики, а главной из них собственно возраст и является), но полноценной премьерой, спектаклем - он мне так и говорил пару месяцев назад в интервью. Но если в прошлый раз Гусман хотя бы ограничился режиссурой, то теперь взял на себя еще и функции драматурга, так что смотреть "Танцы с учителем" еще можно в контексте юбилея, но просто как репертуарную постановку - чур-чур. Концепция проекта такова: Владимир Михайлович Неделин (Зельдин) призван восстановить легендарный спектакль "Учитель танцев" с молодым поколением актеров, коммерчески озабоченный директор театра (его играет Федор Чеханков) сомневается в затее, но дает "деду" карт-бланш, а вот труппа по большей части встречает в штыки и Неделина, и его замысел. Кто-то занят в сериалах, кто-то пьет, у кого-то личные проблемы, всем в итоге не до святого искусства, к которому апеллирует Неделин и его жена, специалистка по средневековому этикету (при некотором внешнем сходстве с Иветтой Евгеньевной выбор на эту роль Ольги Богдановой кажется более чем сомнительным). После долгих склок, скандалов и разборок, готовых обернуться для мэтра инфарктом (по сюжету пьесы), Неделин приходит к следующему: увольняет из постановки всех недостойных и оставляет четырех актеров, а остальных заменяет картонными двойниками, но мало того, в последний момент исполнителя главной роли отвлекает переговорами американский продюсер, и Неделин в костюме Альдемаро сам выходит на сцену.

Помимо пары пронзительных автобиографических монологов, которые, наверное, вне всего этого бреда прозвучали бы еще сильнее, пьеса представляет собой откровенный трэш, но это ожидаемо, предсказуемо и отчасти терпимо, то есть могло быть терпимым, если бы сей трэш не переполнялся претензиями на значимое высказывание о жизни и об искусстве, в том числе современном. Раза три или четыре по ходу репетиций "Учителя танцев" как воплощение той ямы, куда скатился русский театр с вершины 1946 года, поминается некий режиссер Изумрудов, якобы поставивший "Три сестры" как лесбийскую драму и объхавший весь мир с представлением про пластиковый фаллос - уж коли Гусман ударился в критику актуального театра с позиций православной духовности, не худо бы ему было изучить предмет более детально, а то намек прозрачный, но сатира тем не менее бьет мимо цели. В то же время сам по себе гусмановский юмор иногда ставит в тупик посильнее иных откровений от режиссеров с "драгоценными" фамилиями: к примеру, у него в первом действии "Танцев с учителем" один из "оппозиционеров" предлагает - сыграть "Учителя танцев" в декорациях похоронного бюро, мол, муж одной из актрис в таком работает, он и поможет, и проконсультирует, а Неделин-Зельдин то ли в шутку, то ли в серьез соглашаются, и даже начинает репетировать, актеры носят на руках скамьи, имитируя церемониал с гробами... весьма специфическая у Юлия Соломоновича ирония, надо признать. Драматургическое мышление Гусмана тоже отличается своеобразием. С одной стороны, концепция "Танцев с учителем" вполне романтическая: есть "возвышенный" герой и его верная жена, а также немногочисленные спутники, горящие священным огнем творчества, и есть филистеры от театра, занятые только собственными амбициями. С другой, все "возвышенное" уходит в песок, когда актриса, назначенная на роль Флореллы, оказывается беременной (играет ее, как водится, дочка худрука Театра Армии), и Неделин ничтоже сумняшеся говорит директору: ну а что такого, отрепетируем по-быстрому, потом за лето родит и вернется на сцену, а остальные герои все равно картонные - как-то не очень романтично выходит. Эта героиня в довершении всего в финале первого акта еще и пытается отравиться, узнав, что отец ребенка ее недостаточно сильно любит - герой Зельдина сидит у нее в палате реанимации сутками, а когда та приходит в себя, развлекает куплетами и пляшет цыганочку, пока музыканты в халатах санитаров аккомпанируют ему на гитаре и аккордеоне. Во втором акте Неделин, вспомнив про Льва Толстого, тоже "уходит" из дома - переселяется в театральную гримерку на весь репетиционный период. Толстой и картонные куклы, песни и пляски вокруг коматозницы, инвективы по адресу режиссера Изумрудова и постоянные восклицания "раньше все было другое" - из этого и состоят "Танцы с учителем", если вывести за скобки Зельдина. По-моему, Зельдин все же заслужил чего-то поприличнее, уже если даже Чеханкову худо-бедно справили к бенефису гоголевскую "Шинель".

То есть задачу продемонстрировать физические возможности и озвучить идеологические установки юбиляра Гусман вроде бы решил, но такой ценой и таким образом, что от идей этих кому угодно сделается тошно, а глядя на пляски в реанимации и на вынос "гробов" под стихи Лопе де Вега и звуки паваны поневоле задумаешься, все ли в порядке у Гусмана было с головой (с Зельдина-то уж ладно, взятки гладки), когда он это сочинял. Танцы же как таковые ставил Владимир Васильев, и все бы ничего, но танцует специально приглашенная пара солистов балета на фоне сталинско-ампирного фасада Театра Армии с развевающимся на флагштоке триколором, выстроенного в глубине сцены в масштабе примерно 1 к 10. Таким вот образом либеральный интеллигент Гусман представил себе и публике "золотой век" русского театра - не хватает только лозунга "когда нас в бой пошлет товарищ Путин". Посмотришь-послушаешь - да и подумаешь: нет уж, лучше Изумрудов, пусть хоть и в самом деле с фаллосами и с лесбиянками, чем такие вот "танцы".

Как ни удивительно, но после "спектакля" чествование юбиляра, длившееся почти три часа, с неизбежными славословиями и многочисленными делегациями, смотрелось как нечто удобоваримое, динамичное и местами увлекательное, хотя тоже, конечно, трэш тот еще. Лужков читал свои стихи и пел дуэтом с Кобзоном (кстати, за то время, что я слежу за творчеством этого дуэта, спелись они неплохо, Лужков уже не забегает вперед и почти не фальшивит - ну да если столько петь, да еще песни с таким учителем, любой научится), Ирина Карташева отчего-то говорила все время З[э]льдин и вспомнила, как приходила на спектакли юбиляра "еще девчонкой" (какой девчонкой? у них разница в возрасте по стандартам больших чисел - в пределах статистической погрешности!), Баталов был единственным, кто поздравил Зельдина с премьерой спектакля, а не с "дожитием" - хотя с таким спектаклем, может, и не стоило поздравлять, в бездарной пьесе любой сыграть может, а вот до 95 лет попробуй доживи. По-настоящему удачно выступили Ярмольник с Машковым - разыграли крошечный кукольный спектакль про Дон Кихота и Санчо. Певцов с номером "Маленькая балерина" Вертинского смотрелся странновато, но зато подарил Зельдину плюшевого мишку: "Владимир Михайлович - большой ребенок". Выступали также Светлана Врагова и Светлана Безродная, которых на этот раз Зельдин не перепутал. Дрессированные собачки и 10-летний гимнаст из "Минуты славы" наводили на мысль, что организаторы вечера решили, будто юбиляр окончательно впал в детство. Для телесъемки его постоянно, ну просто поминутно пытались усадить в раззолоченное кресло, а он неизменно вскакивал и все пожелания выслушивал стоя, возвышаясь над приготовленным "троном", утопавшем в букетах, венках и корзинах цветов, так что мизансцена и впрямь напоминала "Учителя танцев" в похоронном бюро, кроме шуток. Но на самом деле Зельдин в финале, пусть и путаясь порой в порядке слов, очень четко перечислил (без шпаргалки!), кому и за что он благодарен, единственный из всех выступавших помянул добрым словом, и не одним, Гусмана, припомнил также, что "знал Москву, когда еще не было машин, а одни извозчики, а на Садовом кольце липы разделяли правую и левую стороны"... Я вообще-то к пафосу не склонен, но мне показалось, что эта третья часть вечера, с поздравлениями и номерами худжественной самодеятельности от суперпрофессионалов, могла бы быть и еще более помпезной, и в данном конкретном случае это было бы оправдано как никогда. Потому что, ежели всерьез, так не бывает: Зельдин ведь действительно в хорошей - и не просто для своего возраста, а в принципе - в хорошей артистической форме, двигается он так, что слов нет описать, костюмы на нем сидят превосходно, и при всем том он, в отличие от многих поздравлявших его, в своем уме, а что другое, но это сегодня - качество исключительное для творческих людей любого поколения. Про такого "Дон Кихота" ни у кого не повернется язык сказать, что он - "всадник без головы".

Что еще интересно: на банкет к Чеханкову приглашали всех доживших до финала - но публика была тогда не в пример почище. К Зельдину, которому меню организовали не чета чеханковскому, пробились толпы каких-то совсем убогих, хотя мальчики на входе и пытались отслеживать, в том числе мордатые тетки, которые пироги ссыпали по сумкам целыми блюдами. Поскольку официальное мероприятие закончилось в первом часу, я оставался недолго, и когда уходил, юбиляру только-только вынесли торт со свечками. Ну правильно, Зельдину-то спешить некуда.
маски

"Смерть Вазир-Мухтара" Ю.Тынянова, реж. В.Рецептер, Р.Сирота, телеспектакль 1969 г.

"Показали к юбилею Владимира Рецептера - не первостепенного, но очень достойного режиссера. Я-то его теперь знаю именно как режиссера, хотя в "Смерти Вазир-Мухтара" он играет главную роль - Грибоедова. Но и роль, и фильм в целом сделаны в сугубо советском стиле: долгие планы, метания Грибоедова между стремлением послужить "отечеству" и нежеланием прислуживаться продажным министрам-космополитам - все это на основе действительно выдающейся книги Тынянова, который как мало кто (ну разве что еще Шкловский) соединял в себе дар подлинного, большого ученого и умение работать в повествовательных жанрах, да и просто способности беллетриста. А интересен опус, как мне показалось, ролями второго плана. Старым, обрюзгшим, с опухшим лицом и вечно трясущейся головой сыграл Стржельчик своего Чаадаева (который на момент действия "Смерти Вазир-Мухтара" был немногим старше, чем совсем юный на вид 32-летний Грибоедов). Неожиданно обаятельный, при всем омерзении главного героя к нему, Булгарин Николая Трофимова, а Ленхен Булгарину играет Наталья Тенякова. Пушкин у Юрского - совершенно замечательный потретным сходством при полном отсутствии карикатурности, был же в истории кино и ТВ такой Пушкин, не чета нынешнему безруковскому! А в роли Сенковского я опознал, если только не ошибся, совсем молодого Дрейдена. Плюс Басилашвили, Копелян, Лебедев.