January 31st, 2010

маски

"Я - чайка" по А.Чехову в Театре п/р А.Джигарханяна, реж. Акоп Казанчян

Премьеру сыграли еще осенью и в Ереване - автор композиции и режиссер-постановщик спектакля, насколько мне известно, возглавляет театральную организацию Армении, а в Москве опус выходит в рамках юбилейных "дней Чехова" и вроде бы до лета больше показан не будет - да и для кого? На премьере в театре Джигарханяна - где же еще играть спектакль Казанчяна? - зал заполнили хотя бы представители армянской диаспоры пополам с окрестными старухами и прочим разномастным интеллигентсвующим быдлом, но лучше бы он остался пустым: за актеров, особенно за актрису, просто страшно - выходить к публике, абсолютно не воспринимающей то, что ей предлагают, и при этом работать честно, когда старые бабки вслух рассуждают по ходу представления: "ну что это за дурь?"

Конечно, назвать эту постановку шедевром было бы слишком большим преувеличением, а режиссерские претензии явно выше возможностей, и тем не менее то, что я увидел, оказалось намного интереснее ожидаемого. Композиция Казанчяна представляет собой монопьесу для двух актеров. То есть персонажей на сцене двое, но Тригорин (Юрий Анпилогов) не произносит за час с небольшим ни слова, говорит только Аркадина (Ольга Кузина). Она в инвалидном кресле, из которого, впрочем, еще пока в состоянии встать, опираясь на трость. Над сценой - клетки то ли с чайками, то ли с попугаями, о коих упоминает Мопассан - с ними он сравнивает "писателей, на болтовню которых слетаются консьержки" (фрагмент "На воде" у Казанчяна расширен в сравнении с тем, что звучит в оригинале у Чехова); на авансцене - могилка Кости: крест и на нем венок; опрокинутые стулья вдоль рампы - тоже могилы, всех остальных персонажей, все умерли (Медведенко и после смерти досталась могила не в виде венского стула, как остальным, но облезлой табуретки), кроме Аркадиной и Тригорина, но если стулья расставить, как в былые времена, можно воскресить в памяти события давно минувшие. Правда, Аркадиной тут не приходится ничего "воскрешать" - наоборот, она не в состоянии ничего забыть и это мучительно для нее. Она с прежним недоумением, хотя прошли годы и годы, вчитывается в старый журнал с пьесой Треплева, пытаясь понять, что же в ней было такого уж выдающегося, но еще меньше Аркадина понимает, почему не она, а Заречная сыграла этот "декадентский бред". Аркадина примеривает текст пьесы Треплева на себя - то всерьез, то пародируя Нину, и пародируя зло, не считая ее актрисой, только себя. Ею должны были восхищаться, одной Аркадиной. В монологе, где некоторые реплики становятся рефренами и повторяются не по одному разу, использован исключительно текст чеховской пьесы, но из разных ролей, что-то аккуратно подредактировано режиссером, варьируются грамматические конструкции - настоящее время транспонируется в прошедшее, второе и третье лицо - в первое и т.д.

Такая Аркадина являет собой нечто среднее между беккетовской Винни при вечно молчаливом Вилли из "Счастливых дней" и Элизабет Мадран из "Занозы" Саган, причем совсем как последняя Аркадина вспоминает еще и монологи Маргариты из "Дамы с камелиями". Стилевой зазор между этими двумя планами чересчур велик, но исполнительнице, пусть не без труда, удается их совместить. Проектор со старыми фотоснимками напоминает о прошлой жизни, в настоящем героиня хотя и не сидит по грудь в земле, как у Беккета, мало похожа на живую женщину, если она и живет, то памятью об исчезнувшем, об утраченном. Начинает она свой монолог с восклицаний о мире "шести помещичьих усадеб" (реплика Аркадиной из первого акта, сразу после провала пьесы Треплева), а почти уже прощаясь со всеми, говорит: "Хорошо с вами, но учить роль куда лучше". Актриса в ней жива, все прочее - мертво либо едва-едва теплится, ненадолго вспыхивая выплеском эмоций и опять затухая.

Сам по себе формат монопьесы на материале известного театрального или романического сюжета, равно как и прием "много лет спустя", не новы: фантазий на тему, что было с теми или иными классическими персонажами, тьма тьмущая (пожалуйста, Брайан Фрил придумал историю встречи в СССР 1920-х годов Прозорова и Сони; а буквально на днях я смотрел в ЦДР "На волне Ф.М.", где на четыре абстрактных женских голоса разложены диалоги и монологи героинь Достоевского). Среди них "Я - чайка" выделяется не столько свежестью замысла, сколько качеством исполнения - начиная с композиции пьесы и постановки и заканчивая собственно актерской игрой, прежде всего, разумеется, Ольги Кузиной.

По характерным, чуть, а иногда и не чуть утрированным интонациям ее Аркадина сильно напомнила мне Машу Шамраеву в исполнении Ольги Гусилетовой из Школы современной пьесы. Такая Аркадина - уже не героиня, ее теперешнее амплуа - комическая старуха, но смешного в этом образе мало. Эта Аркадина однозначно ощущает свою жизнь загубленной, а винит все же кого угодно, кроме себя. Роль выстроена на контрапункте непреходящего, почти звериного неприятия спектакля Треплева-Заречной, и нежностью, срывающейся в ревность, которая временами пробивается через самомнение, эгоцентризм, да и попросту через ограниченность героини. Тригорин при таком раскладе, конечно, образ в большей степени служебный, так что когда актер из обычного для этого персонажа наряда превращается вдруг в санитара с гигиенической повязкой на лице, вопросов не возникает (а должны бы, по-хорошему). В какой-то момент Тригорин припадает губами к растрепанному парику, в котором Нина когда-то играла "Люди, львы, орлы и куропатки", но Аркадина не позволяет ему и этой малости. "При мне можно не стесняясь ДУМАТЬ о других женщинах?" - не знаю, была ли это всего-навсего оговорка актрисы или сознательный режиссерский ход (не просто говорить - даже и думать о других нельзя!), а звучит в тему. Режиссер избегает искушения повернуть историю одиночества Аркадиной после потери всего и всех к раскаянию и искуплению - сомнения ее посещают, но проходят. Она мало что поняла за прошедшие годы, ничему не научилась, не стала добрее, по-прежнему не приемлет пьесы сына и в лучшем случае смутно догадывается, отчего стрелялся Константин, но и сожалея в некоторой степени о том, что была жестока с сыном, не прощает ему, что в его пьесе, хоть она и показалась ей бредом, сыграла другая актриса. "Я - Чайка" - продолжает настаивать Аркадина, не уступая даже мертвым.
маски

"Полетное" М.Угарова ("Кино без пленки" в Театре.док)

Жанр текста, само название которого пока не окончательное, рабочее (по ходу встречается соответствующий топоним, но вообще-то заглавие в большей степени символическое), автор честно определил как "киноповесть", не скрывая, правда, намерения самолично заняться ее экранизацией. К сожалению, на обсуждении разговор слишком уж отклонился в плоскость узкоспециальную - что делать с авторскими ремарками при экранизации и т.п. - в читке они, естественно, проговаривались, и действительно сложилось впечатление, что тон всему произведению задают именно они. Но все-таки интереснее было бы поговорить о другом. Я давно не слышал и тем более не читал новых текстов Угарова - в последнее время он больше занят режиссурой, организаторской деятельностью, преподаванием и т.д. Причем и раньше большим фанатом его собственно драматургического творчества я не был. Но "Полетное" поначалу меня не на шутку увлекло, и отнюдь не сюжетом, во всяком случае не им в первую очередь. Хотя сюжет вполне себе увлекательный тоже: 1964 год, ленинградский инженер Виктор едет по профсоюзной путевке в Пицунду, там встречает официантку Лику, с которой у него завязываются странные отношения - не сексуальные, не романтические, а какие-то непонятные. Но их оказывается достаточно для того, чтобы, как уверяет Лика, Виктора зарезали ее непрошенные доброжелатели, как зарезали уже ее жениха, так что спасаясь от этой то ли вымышленной, то ли реальной угрозы Виктор вместе с Ликой добираются на попутках сначала до Батуми, где в шутку пытаются договориться с пограничником о побеге в Турцию, а потом попадают на закрытый пляж с компанией нудистов.

Время действия сценария или, если угодно, киноповести - 1964 год, но композиционно она выстроена таким образом, что повествование ведется из сегодняшнего дня, уже известно, что стало с персонажами далее, кто умер, кто жив, и если жив, то как живет и чем занимается. Кроме этих двух хронологических пластов, косвенным образом в повествование включены и другие - от военных воспоминаний одного из приятелей-нудистов до указаний на то, что в начале 90-х места, где разворачиваются описанные события, сильно пострадали при военных действиях в Абхазии. Линия Виктора представляет собой высвобождение уже взрослого на тот момент, казалось бы, человека, из плена инфантильных иллюзий, свойственных добропорядочному советскому технарю. Он едет в отпуск, оставив в Ленинграде жену и двоих маленьких детей, а в финале (не считая эпилога, о котором отдельно) готов забыть про них и ждать возвращения Лики, арестованной за невинную на первый взгляд шутку на границе с Турцией. Образ Лики и ее сюжетная линия, с одной стороны, и двигают главным образом повествование, с другой, по отношению к образу и линии Виктора лишь намечены пунктиром. Начать с того, что Лика - ненастоящее имя героини, на самом деле ее зовут Ия (позднее возникающие на пути пары героев нудисты тоже все имеют "псевдонимы"), впрочем, это тоже только она сама так говорит, как и то, что выросла в детдоме, куда ее отдали мать и отчим, что там все лезли к ней в трусы и она привыкла, и что потом ее возлюбленного зарезали.

У Виктора на ноге не хватает большого пальца, у Лики на животе - зарубцевавшийся, но заметный шрам от давнего пореза. Физическая ущербность - своего рода телесный пароль, по которому герои опознают друг друга как "свои", этот мотив тем более важен в контексте темы обнаженного тела, которая в сценарии оказывается одной из сквозных: до встречи с Ликой Виктор, женатый человек, лишь по слухам знал про оральный секс, про нудистов и гомосексуалистов и вовсе услышал впервые только в компании нудистов, а о существовании мужчин-проституток, удовлетворяющих женщина за деньги, не мог и помыслить.

Помимо мелодраматического, исторического и психологического в пьесе есть и другие планы. Например, Виктор в ожидании Лики смотрит в кинотеатре "Гагра" фильм "Три плюс два", вышедший годом ранее и собравший рекордную кассу - очевидно, что между благонамеренной советской кинокомедией и современной пьесой возникают определенного рода сюжетно-стилистические параллели, которые придают истории любви, взросления личности и столкновения с подавляющей личность системой оттенок постмодернистской иронии - меня это, кстати, вполне устраивает.

Но примерно через полчаса после начала читки (а всего она продолжалась около двух часов, участвовали Игорь Стам, Рамиля Искандер, сам автор и другие) я начал испытывать разочарование, которое чем дальше, тем больше усиливалось. Потому что при всей многоплановости сценария меня с самого начала подкупил в первую очередь вполне определенный пласт. Оказавшись в Абхазии, Виктор сразу сталкивается с тем, что живущие там грузины (в лице фотографа, к примеру) не просто не любят абхазов, но не считают их полноценными людьми, а главное, не держат их за местных, у них ведь в языке - если верить персонажу-грузину - даже слова "море" нет, а вроде на море живут. В свою очередь русские из Краснодара считают и называют "кавказцами" себя, а грузин и абхахов, которых, естственно, не различают - "чурками". Все они с недоверием воспринимают приезжих из двух главных городов страны, ну а те, москвичи и ленинграды, в свою очередь, друг дружку на дух не переносят. И это лишь одна сторона дела, потому что другая, еще более интересная, состоит в том, что все они вместе несмотря ни на что - какой-никакой, но единый народ, противопоставленный прочему миру. Этот мотив возникает в сценарии при каждом новом сюжетном повороте, заходит ли речь о шуточном плане побега в Турцию или когда пьяный летчик хвастается космическими достижениями. А важно это как раз потому, что такой расклад, вписанный в хронологию, где "вчера была война", и "завтра была война", и только что чуть было не грянула война тоже ("карибский кризис"), позволяет очень близко подобраться к проблеме, мало кому отчего-то интересной, и свежим, беспристрастным взглядом взглянуть на "мирные инициативы" советские, а заодно и актуальные российские. Я еще сперва решил, что сам придумываю все это, уж больно тема для меня лично занятная, но уж коль скоро в текст сценария Угаров включил безумные вирши Евтушенко "Хотят ли русские войны?", а заодно и феерическую (и ведь наверняка подлинную!) историю про то, как пластинки с этой песней раздавали на конгрессе по "разоружению", и чтобы до конца развить мотив, герой истории в ответ на риторический вопрос начинает кричать "да, хотят войны!", стало быть, таков изначальный авторский замысел.

Но вот в чем проблема - развитие событийного ряда идет таким образом, что постепенно мотив этот, еще раз подчеркну, наиболее ценный, на мой взгляд, в концепции пьесы/сценария/повести, вытесняется другими. Оказывается, что запретная зона, где расположились нудисты и примкнувшие к ним Виктор с Ликой, примыкает к территории правительственной резиденции - а события происходят аккурат в момент, когда принимается решение о смещении Хрущева, потому вокруг так много военных, милиции и гэбистов, а героев в результате забирают в "комитет" и отпускают всех, кроме Лики. Подобные "совпадения" хороши для сюжетов иного рода и для сценариев, попроще организованных. А что еще обиднее - даже этот "исторический" контекст растворяется в мелодраматической интриге. Герой и героиня долго скрывают друг от друга, да и от самих себя, что влюбились, особенно Виктор, для которого кульминацией процесса внутреннего освобождения становится решение последовать примеру товарищей-нудистов и тоже снять трусы. И лишь разлученный с девушкой герой понимает, что в Лениград, к жене и детям, ему больше незачем спешить, он остается ждать ее на лавке возле серого здания местного комитета.

Мало того, история снабжена эпилогом, который, как допускает автор, может еще стать и прологом: в наши дни герой и героиня сталкиваются - буквально, он толкает ее - в молочном магазине, и не узнав друг друга, расходятся. Уж если мне "Старомодная комедия" Арбузова кажется пьесой, где трагедия произошла еще до того, как герои познакомились, и впереди у них не может быть ничего, кроме смерти, а единственный доступный им шанс - встретить эту смерть не в одиночку, то о каком "прологе" может идти речь в данном случае, я просто не представляю себе. Да и вообще - что это за "Варшавская мелодия-98"? Ну ладно герои Зорина встречаются спустя годы и она его узнает, а он ее нет - так там хотя бы отношения длились с перерывами не одно десятилетие. Тут-то - несколько недель, а все туда же.

Угаров честно признает, что сочинял "мужскую мелодраму". Я-то мелодрамы очень люблю, больше, правда, обычные, т.е. "женские", но "мужская" - тоже интересно. Просто в данном конкретном случае изначально история обещает развитие событий не по мелодраматическому сценарию и даже не в духе историко-авантюрного триллера, когда "простые люди" становятся заложниками "большой политики", а описанного выше взгляда на историю России (в широком смысле "России", когда весь бывший СССР - тоже "Россия", об этом, кстати, говорит Виктор со стариком-шахматистом, коротая время в ожидании Лики: мол, какая разница, кому отдали Крым, если страна все равно одна на всех; и Историю - в широком смысле тоже) как на короткие промежутки между войнами, которые протекают в мучительном ожиданнии очередной войны, да, и в страхе перед войной, но в большей степени все-таки в желании, чтобы, как говорила мать одной из героинь сценария, "каждое утро просыпаться со смыслом" (примерно так, цитирую по памяти). То, что русским мало просто жизни, они взыскуют "смысла жизни" - это, положим, известно было еще классиком, но вот то, что возможный смысл жизни для них - война, это свежо и смело. В эпизодах на нудистском пляже есть диалог между персонажами, один из которых успел повоевать в Югославии под конец Второй мировой, и он рассказывает, как они насиловали там девушек. Другой недоумевает: ну ладно бы немок, а югославок-то зачем? Ну как, объясняет тот, ты пришел в чужую страну... Все это очень интересно соотносится с внутренней, многослойной и тотальной ксенофобией, которая подробно реконструирована в первых эпизодах сценария. Но потом тема практически сходит на нет, растворяясь сначала в событиях вокруг отставки Хрущева, а потом в мелодраматических перипетиях. А уж развязка со встречей-неузнаванием, по-моему, сводит всю сложность сюжетно-композиционной структуры в одну-единственную, и наименее оригинальную плоскость.