June 7th, 2009

маски

"Рики" реж. Франсуа Озон в "35 мм"

Озон снял еще один фильм ни о чем. Не потому, что в нем ничего не происходит - "Рики" насыщен событиями, которые укладываются в более чем внятную и, при всей фантастичности, бесхитростную историю: женщина, работающая на вредном химическом производстве, забеременела от другого рабочего, волосатого качка-испанца, и родила сына, у которого уже в колыбели начали резаться крылышки, сначала похожие на куриные, а потом постепенно обрастающие перьями; мужика женщина прогнала, заподозрив, что он в ее отсутствиебьет малыша, хотя на самом деле это были следы от пробивающихся крыльев, а не от побоев, но когда мальчик научился летать и стал привлекать к себе внимание, испанец вернулся, дабы поучаствовать в "деле", договорился, чтобы продемонстрировать летающего младенца прессе, а мать от восторга выпустила из рук веревочку, за которую Рики был привязан, у тот улетел, все уже решили, что погиб, но едва мать собралась пойти утопиться, он показался ей, подросший, и она вернулась к семье, чтобы снова забеременеть. Однако, как всегда у Озона, все происходящие на экране события фиктивны. Как и в "Под песком", в "Бассейне", как и в "Ангеле", никаких материальных следов события, являющегося для сюжета фильма ключевым, в "Рики" не остается, а конкретные бытовые обстоятельства этого события нарочито неправдоподобны (живет ребенок с крыльями - и никто об этом не знает, ни врачи, ни соцработники, ни соседи, и все это в современном европейском городе), и весь мир, в котором это невероятное событие происходит (невероятных событий в других перечисленных фильмах Озона это тоже касается), производит впечатления чего-то ирреального, выморочного, аляповатого. Озон в "Рики" - не фантаст, как не детективщик в "Под песком" и в "Бассейне", как не нравоописатель и не рассказчик любовных историй в "Ангеле". Образ Рики для него - условный и эфемерный, то ли было, то ли не было, это неважно, а важно, что для остальных персонажей - женщины, мужчины и старшей дочери героини (девочка, кстати, играет потрясающе) он реален в последствиях своего присутствия, появления и исчезновения (как реальны, скажем, для героинь Шарлотты Рэмплинг исчезновение мужа в "Под песком" и убийство в "Бассейне", как реальна писательская карьера для героини "Ангела"). Это он, крылатый Рики, соединяет всех троих в семью - Озон педалирует эту тему даже слишком навязчиво, выстраивая финальный кадр таким образом, что обнимающие дочь мать и ее муж (теперь уже, видимо, муж) скрещивают на спине у девочки руки наподобие ангельских крыльев.

Мотив чуда, связанный с образом ребенка - болезненная тенденция сегодняшнего европейского кино, проявляющаяся как в немецкоязычном ("Незнакомец во мне" Эмили Атеф), так и во франкоязычном ("Дитя", "Молчание Лорны" братьев Дарденн) кинематографе, Озон в этом смысле ничего не открывает, а просто следует в общем фарватере. Но почему-то даже вымученным картинам Дарденнов почему-то верится больше, чем озоновским сказочкам про умозрительные чудеса. Проблема здесь не в фильме как таковом - картина как картина, ничего особенного, но смотрится неплохо - а в самом Озоне, в том, что он (и не он один - вспомнить хотя бы "Юрьев день" Серебренникова) не верит в ценности, которые берется утверждать, и это неверие волей-неволей реализуется в эстетике, в стилистике фильма. Павел VI подчеркивал, что для христианина Сатана - не метафора зла, а физическая реальность. То же можно сказать и про ангелов. Но Озон не верит в ангелов как в физическую реальность, для него Рики с его крылышками - метафора, и это еще в лучшем случае, а то и просто фантом, условное "исходное событие", "ноль образа". Сказочник из Озона - никакой. Хотя когда он берется о чем-то рассуждать всерьез, а не на уровне фиктивной символики, когда рассказыает о вещах, которые его хоть сколько-нибудь задевают лично, как это было во "Времени для прощания", выходит совсем плоско и скучно, тогда как "Рики" - хотя бы занимательная безделка.
маски

Оркестр Западногерманского радио, Кельн, дир. Семен Бычков (фестиваль симфонических оркестров)

Кажется, даже строгие ценители остались в восторге, чего о себе сказать не могу. Хотя "Альпийская симфония" Рихарда Штрауса прозвучала великолепно, а Вторую симфонию Шумана я, кажется, раньше никогда не слышал и мне просто не с чем сравнивать. И может быть романтические (и неоромантические) симфонии именно так и нужно играть - единым порывом, стремительно и легко. Но мне все-таки хочется слышать не только музыку, но и ноты, желательно все, что есть в партитуре. Понятно, что когда за нотами не слышно музыки - это еще хуже, намного хуже. Но чем меня подкупает как дирижер Плетнев (которого многие в этом качестве просто не признают) или то, как сосредоточенно, "аналитически" исполняет Стравинского оркестр Гергиева (хотя в целом Гергиев - тоже не мой кумир) - можно расслышать каждый звук, каждую ноту, которые, в свою очередь, укладываются в массу не основных, но важных, интересных мотивов. У Бычкова они неразличимы в общем потоке, хотя поток этот, надо признать, увлекает за собой. Особенно в "Альпийской симфонии", звучащей почти час без перерывов и построенной на перепадах настроения, чуть не сказал давления, что тоже было бы по-своему верно. Хотя помпезность патетических моментов и приторная благостность идиллических, плюс програмно-изобразительные элементы (в симфонии чего только нет - от свиста ветра и грохота грома до церковного органа) меня лично скорее настораживают, чем восхищают. Вторая симфония Шумана тоже на мой вкус чересчур, почти по-бетховенски патетическая, с бравурно-фанфарными первой частью и финалом, и Бычков эту бравурность не снижал, наоборот, подчеркивал. Со звуком у него дело обстоит на высшем уровне, а темпов мне хотелось бы чуть более медленных. Но, по крайней мере, эта программа оказалась не настолько попсовой, как в концерте Будапештского оркестра Ивана Фишера позавчера, где все сочинения были увязаны на "австро-венгерской" теме (Дворжак, Барток, Кодаи) и на этнических танцевальных мотивах ("Танцы из Галанты", "Румынские народные танцы") - хотя при этом, как ни странно, общее впечатление от концерта Фишера почему-то осталось более приятное.