June 4th, 2008

маски

"Патология"

Фильм всплыл совершенно неожиданно, хотя стоял в прокатных планах и ролики немного крутились - но как-то тихо и по чуть-чуть. Вообще, пожалуй, эта картина - главный киносюрприз последнего времени. Не потому, что шедевр - совсем не шедевр. Но для попсового и недорогого криминального триллера про патологоанатомов в нем слишком много того, что больше подошло бы для замороченного арт-хауса. Ну, скажем, когда персонажи устраивают в прозекторской наркотическую оргию над трупами и при этом декламируют что-то в духе "Да будет ярок свет, ведь Император един, Он повелитель льда..." (не уверен, что правильно все расслышал - но мне эта цитата не говорит ни о чем, а любопытно было бы узнать, откуда она взялась) - "анатомический театр" предстает в совершенно неожиданном ракурсе. Сюжет, правда, подгулял - идея несвежая и плохо разработанная: молодой анатом, весь из себя правильный, отличник и гуманист, жених богатой наследницы, устраивается в госпиталь, где его коллеги по моргу играют в странную игру: убивают людей изощренными способами, а потом убийца просит друзей отгадать, по какой именно причине наступила смерть. Красавчик-ботаник втягивается в игру, принимает наркотики, убивает, заводит любовную связь с одной из коллег, но потом под давлением невесты, ее отца и руководителя клиники решает выйти из игры. Естественно, просто так ему это сделать не дадут, поэтому он вынужден взорвать анатомичку, но один из выживших в отместку убивает его невесту. Две главные героини - невеста и возлюбленная главного героя - носят знаковые для англоязычного театра имена Гвендолен и Джульетта, причем Гвендолен - адвокат, а Джульетта - патологоанатом. Снято и смонтировано отлично. Узнаваемые на физиономию, но малоизвестные артисты играют, как в последний раз. Масса остроумных символических решений - например, когда герой смотрится в прозекторский тесак, как в зеркало, или когда извлеченное из мертвого тела сердце кладут на чашу весов. Будни морга, операции по вскрытию тел и извлечению органов показаны с таким нарочитым натурализмом (кости так и трещает, переломанные огромными щипцами, дерьмо из лопнувшего кишечника хлещет фонтаном), что отвращение к изображению легко переходит в смех, как в "Королевстве" Триера. Выдающимся произведением искусства все это "Патологию" не делает, однако же детали цепляют. Кроме того, разумеется, трупорезы по ходу дела постоянно философствуют, рассуждая о жизни и смерти, об инстинкте убийства и о грани между человеком и животным. С учетом картинки, на которой эти дискуссии разворачиваются, недолго прийти к выводу, что жизнь - это патология. Впрочем, философия анатомички достаточно банальна и в целом сводится к известному четверостишию:

- И неимущим, и богатым,
Мы одинаково нужны, -
Сказал патологоанатом
И вытер скальпель о штаны.
маски

"Крысолов" М.Цветаевой, РАТИ, курс Л.Хейфеца, реж. Рустем Фисак (фестиваль "Твой шанс")

Такие постановки, которые ругать не хочется, а хвалить особо не за что, называют "культурными". Сегодня это и для многих репертуарных спектаклей сойдет за комплимент, а уж про дипломные работы говорить нечего. Фисак - режиссер-однокурсник своих артистов (в РАТИ режиссеры обучаются вместе с актерами, только на год дольше) - грамотно прочитал лежащую на поверхности суть поэмы: мещане-бюргеры обманывают музыканта-крысолова, отказываются отдать ему в жену обещанную дочь бургомистра, и музыкант, а в его лице Музыка, Поэзия, Искусство в целом, мстит мещанству, выводит из города детей и топит. У Цветаевой средневековая легенда приобрела мистериальные черты, а месть героя превратилась в своего рода ритуал, жертвоприношение на алтарь поэзии (причем в жертву приносится дети, что для Цветаевой в поэме, написанной в начале 20-х годов, безусловно, имеет и автобиографический подтекст). Но закапываться глубже режиссер не стал. Он интересно придумал, что в спектакле будет один рассказчик, выступающий от лица героя и Флейты (в поэме Цветаевой ее музыка звучит стихом), и масса, перевоплощающаяся то в жителей Гаммельна, то в крыс, то в детей, обреченных в жертву. Вряд ли такое решение было продиктовано чем-то кроме "производственной необходимости" занять в постановке весь курс, но все-таки в нем можно увидеть и некий символический смысл: отождествление жителей Гаммельна с крысами и уничтожение младших гаммельнцев, как крыс, не дожидаясь, пока они превратятся в подобие своих родителей. Другое дело, что пафос поэмы сам по себе не так однозначен. Поэзия (в данном случае именуемая Музыкой), вообще любое творчество - прекрасно, но и опасно. Формула "Верьте музыке", впоследствие растиражированная на газетные и книжные заголовки, у Цветаевой имеет двоякое значение:

Верьте Музыке: проведет
Сквозь гранит.
Ибо Музыки - динамит -
Младше...

- поет Флейта ведомым на убой крысам. То есть, призывая верить, обманывает. Этого мотива, неявного, но важного для первоисточника (неслучайно же музыка сравнивается с динамитом, который тоже можно использовать и во благо, и во зло), в спектакле нет совсем, но, может, такая задача для студенческой постановки и ни к чему. Более существенный недостаток - что, пытаясь максимально донести до зрителя содержание поэмы (надо признать, в значительной мере это режиссеру и артистам удалось), авторы спектакля потеряли ту самую музыку цветаевского стиха, которая, собственно, и есть главный лирический герой поэмы. Тут, правда, есть и другое искушение - в "Молодце" Панкова от стиха Цветаевой не осталось вообще ничего, кроме музыки - еще одна крайность. Соединить музыку звука со значением слова - безусловно, чрезвычайно трудная задача. Но именно это, пусть не в полном объеме, могло бы вывести спектакль на уровень событийного явления. А так, разыгранный в симпатичных занавесочках с фонариками, он остался ученическим опусом.

Кроме того, "Крысовлов" обнаруживает те же проблемы, что и многие другие спектакли русской программы "Твоего шанса": очень неровный состав. В "Крысолове" есть харизматичный рассказчик, с хорошей дикцией, с пластикой - но он один такой. С девочками попроще - в основном высокие, красивые, по-разному одаренные, но, по крайней мере, фактурные. А мальчики - какие-то маленькие, страшные, или наоборот, толстые, с проблемами в речи и в движениях, кое-кто еще сгодится на комические характерные роли, но "героев" в смысле амплуа почти нет. При том что почти все студенты уже пристроены к делу, а один, Евгений Антропов, уже успел сыграть главную роль в фильме "Кремень". Там, правда, из него пытались сделать клон Сергея Бодрова, но так и не вытянули (фильм и в целом-то не вытянули). На сцене он выглядит еще более скромно и в "Крысолове" бегает в общей массе бюргеров и крыс.
маски

"Спиди-гонщик"

Такое ощущение, что смотришь компьютерную игру. Причем не фильм по игре, а именно саму игру, на ход которой даже не имеешь возможности влиять. Такой ход был бы оправдан, если бы мультяшного вида персонажи были наполнены хоть каким-то содержанием - иначе вообще странно, для чего было приглашать известных актрис (Кристина Риччи, допустим, сама по себе персонаж мультяшный, но уж Сьюзан-то Сарандон подобные экзерсисы вовсе не к лицу), если им нечего играть. По-моему, "Спиди-гонщик" в своем роде - явление еще более бессмысленное, чем какой-нибудь "Тройной форсаж" - тот хотя бы может быть (как мне представляется) интересен любителям машин и автогонок. Поскольку в "Спиди-гонщике" и изображение, и сюжет просто переливаются цветными пятнами, смотреть это, наверное, стоит еще не овладевшим речью и логическим мышлением младенцам лет до двух - они как раз обожают наблюдать на экране мелькание разноцветных объектов (в том числе сердечек - братья Вачовски не погнушались даже этим), не пытаясь увязать происходящее в последовательную цепь символов и событий. История какая-никакая в фильме, конечно, на первый взгляд есть: потомственный автогонщик Спиди (актер миловидный, но не харизматичный) бросает вызов могущественной автокорпорации, которая последние полвека подтасовывала результаты соревнований. Для этого Спиди приходится участвовать в рискованных заездах - в одном из таких несколько лет назад погиб его старший брат Рекс. На самом деле брат просто инсценировал смерть, а теперь под именем Гонщик Икс сотрудничает с инспектором Детектором, помогая расследовать корпоративные преступления. Помимо злого босса автогонок палки в колеса Спиди вставляет главарь мафии. Гонщик-азиат оказывается предателем, но Спиди выручает его любящая семья: мордастый папа, мама-Сарандон, девушка-Риччи, младший брат и его друг-шимпанзе. При чем тут шимпанзе - я не понял, но, возможно, этот герой пришел из оригинального комикса. Не въехал я и в момент, почему, когда Гонщик Икс показываает Спиди свое лицо, герой не узнает в нем брата. Но учитывая, что фильм вообще непонятно о чем и для кого сделан, это, наверное, мелочи.
маски

Владимир Сорокин "Заплыв. Ранние повести и рассказы"

Ведущие "Школы злословия", когда заходят речь о современной прозе, время от времени бросают в эфир: вот, мол, как мы обожали раннего Сорокина, а теперь-то что... И я грешным делом подумал, что тот Сорокин, которого я худо-бедно знаю - действительно уже всего лишь остатки роскоши, а вот когда-то... В "Заплыве" собраны самые ранние его вещи - конца 70-х/начала 80-х. И просто поразительно, до какой степени они похожи на то, что Сорокин пишет в последние годы. Материал, с которым он работает, конечно, иной - но приемы один в один те же самые. Жанр тоже стандартный - антиутопия, впрочем, довольно специфическая.

Как и сейчас, в ранних своих опусах Сорокин берет некий бытовой эпизод или, наоборот, ритуально-символическую схему, и наполняет ее иноприродным содержанием, что поначалу действительно может поразить своей парадоксальностью, но приедается очень быстро. По этому принципу строятся все его тексты, практичски без исключения, и то, что сборник "Заплыв" составлен очень удачно, только лишний раз это подчеркивает. Более того, из разрозненных текстов складывается некий единый мир, в котором легко угадывается советский образ жизни, причем почему-то в сталинском его варианте, хотя, казалось бы, со сталинизмом кое-как разобрались предшественники Сорокина, а ему сподручнее было бы обратиться к повседневности, которая окружала его в конце 70-х и была ничуть не менее отвратительна. В "Розовом клубне" описан мир, где герои, читающие "Истину" и пуще всего опасающиеся, что их объявяет "плюющими против ветра" (за это - арест), выращивают на подоконнике клубень, который отождествляется с вождем нации, а над этим клубнем проводятся ритуальные операции (та же схема эксплуатируется Сорокиным в его последней пьесе "Капитал", хотя там действуют не советские обыватели, а банковские служащие). В рассказе "Ватник" очень похожая ситуация, только символом вождя и ассоциирующегося с ним режима становится дедовский ватник - вонючий, живущий собственной жизнью, но как бы он не мешал всем домашним, расстаться с ним они не могут. В рассказе "Дыра" точно так же самостоятельно, подавляя волю и сознание человеческого существа, ведет себя даже не предмет, а пустота - дыра на спецодежде строительного рабочего. В рассказе "Заплыв" описан другой ритуал - сотни, если не тысячи, пловцов, двигающихся по реке с факелами, огненные точки которых складываются в "цитату из Книги Равенства". Цитата представляет собой стилизованную под советский лозунг бессмыслицу, бессвязный набор клишированных идеологических терминов, но из-за того, что факел в руке героя лопается, разрушается строй, распадается лозунг, а это в контексте сорокинского выморочного мира означает катастрофу вселенского масштаба.

Помимо использования ритуальных схем как материала для сатирических гипербол, Сорокин тиражирует и другой любимый прием: в нарочито бытовой, ничем не примечательной картинке он подменяет один элемент, органически этой картинке присущий, другим, чужеродным. Это может происходить как на уровне сюжета (в "Даче", где "слуга народа" изуверским, по-сорокински натуралистично описанным способом экзаменует собственных "добровольных слуг", или в "Утре снайпера", где бесцельный отстрел населения описан буднично и стилистически сдержанно, как производственный очерк, или в новелле "Падёж", где проверяющие из райкома и ГБ обнаруживают в совхозе "непорядки", поджигают один за другим хозяйственные объекты, обвиняя в этом председателя, а главным поводом их "визита" становится "расследования" гибели всего поголовья скота, в роли которого выступают интеллигенты-антисоветчики, потомки купцов и адвокатов и т.п.), так и на уровне языка (в "Летучке", где обмен мнениями при обсуждении вышедших номеров, как следует из контекста, некоего "толстого журнала", происходит на тарабарском языке, из чего, видимо, должен вытекать комический эффект; или в "Стихах и песнях", построенных на поэтических текстах в основном опять же сталинской поры, как на малоизвестных, так и хрестоматийных - "Хорошая девочка Лида", "Одинокая гармонь", "Случайный вальс", "Любимый город может спать спокойно", помещая их в мрачный, чернушный контекст, насыщенный агентами СМЕРШа, беспричинными казнями, прочими ужасами и глупостями). Наконец, Сорокин обожает буквализацию метафор: его персонажи действительно хранят поцелуи впережку с сухарями, а слова - в сердце, осень расстреливают по подозрению в шпионаже, а Весна сама может послать по-крестьянским кого угодно. Такие приемы годятся в лучшем случае для литературных пародий, место которым - на последней страничке газеты "Культура". Даже если приемы сами по себе и не лишены остроумия (как в "Летучке или в "Стихах и песнях"), то они могли бы сработать в объеме 1-2-страничного текста. Сорокин же раздувает их на десятки страниц, проводя через них одну и ту же "фишку" - читать это утомительно и совершенно необязательно, поскольку все слишком быстро становится ясно. Все бы ничего, но при этом предлагается считать эти страницы, наполенные однообразной пустопорожней болтовней, высококачественной современной прозой. Хотя на статус "художественной прозы" (пародия, даже хорошая - это не художественная проза, а явление все-таки вторичное, если в ней нет никаких других задач, кроме собственно пародийных и сатирических) из всего довольно представительного сборника может претендовать разве что рассказик "Полярная звезда" - в нем тоже описан страшный тоталитарный мир и тоже действует никчемный герой-жертва, но, по крайней мере, это более сложно организованный текст, структура и содержание которого не описываются двумя словами.