?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Tuesday, February 12th, 2008
4:48a - Елена Камбурова в Школе современной пьесы
У Камбуровой давно уже свой театр - "Театр музыки и поэзии", но для ее собственных концертов там слишком мало места. Я на ее концертах бывал дважды - но еще школьником, то есть давно. Понятно, что программы меняются (песни Ирины Богушевской во времена моего детства Камбурова определенно не пела), но не думал, что настолько - из прежнего репертуара осталась только песенка канатной плясуньи на стихи Ахмадуллиной, хотя я ожидал, что как минимум "Балаганчик" и "Танго со смертью" в ее репертуаре присутствуют постоянно - оказалось, нет. Вообще, при прежнем разнообразии программы и неизменном принципе песни-спектакля, с настоящим актерским перевоплощением (какое и на драматической сцене увидишь редко) сегодня Камбурова отдает явное предпочтение Окуджаве и Высоцкому, тогда как раньше у нее было гораздо больше номеров из классических мюзиклов и французского шансона (в сегодняшнем вечере - только "Песня старых влюбленных" Бреля). Что, как мне казалось, должно меня от нее отталкивать - но не отталкивает. Почему, впрочем, тоже ясно - для Камбуровой Окуджава и К - не "советские барды", а их песни, безусловно, авторские в прямом смысле слова - не то, что принятно называть "авторской песней", валя в одну кучу сочинения, несопоставимые по уровню и стилю. Окуджава и Высоцкий, а также Матвеева, Володин и Шпаликов, и даже Юлий Ким у Камбуровой вписаны не в ряд с Визбором, Галичем или, боже упаси, братьями Мищуками (или как их там), но в один контекст с Шекспиром, Аполлинером, Нерудой, и, конечно, Цветаевой, Волошиным и всеми остальными. У нее это получается очень естественно: к песне Микиса Теодоракиса - эпиграф из Окуджавы, к песне Окуджавы - эпиграф из Волошина, а стихи Володина - положенные на музыку Валерием Гаврилиным. Самый замечательный и новый для меня номер программы - песенка про "Портрет неизвестного" в Эрмитаже, стихи Михаила Щербакова, положенные им на музыку Нино Рота, которую Камбурова со своими соавторами-аккомпаниаторами еще о "оформила" в "рамку" из вступления к Тарантелле Россини - получилась вещь совершенно замечательная.

(По ходу дела о Щербакове - как раз на днях в предисловии Дмитрия Быкова к новой книжке Игоря Губермана "Шестой иерусалимский дневник прочитал: "Народом, по-моему, называется тот, кто пишет народные песни. В этом смысле русским народом лет сорок работали Окуджава, Ким, Новелла Матвеева, Высоцкий, Визбор, а в последнее время - Щербаков". Правда, при этом сразу вспоминается история с песней "Русское поле": музыка Яна Френкеля, стихи Инны Гофф, исполняет Иосиф Кобзон - и возникает ощущение, что Быков так по-еврейски шутит, если же воспринять его замечание всерьез, то придется задуматься, где же был эти сорок лет, а также много лет до и после, сам русский народ, если за него все это время работали Окуджава, Ким и Визбор).

Сама Камбурова внешне почти не меняется. Моментами путает слова, один номер - "Какой был бал..." - она оборвала, едва начав, сославшись, что сел голос, и больше не продолжила - но, что совсем нехарактерно для т.н. "актерского" пения, у Камбуровой фантастический вокал. При этом то, что она делает - действительно "театр музыки и поэзии": в полном смысле театр, основанный на поэзии, воплощенной в музыки, и соединять эти три начала в полной гармонии Камбурова умеет, как никто.

(13 comments |comment on this)

4:48a - Марк Розовский "Дело о "конокрадстве"
Вульф в программе, посвященной Товстоногову, назвал эту книгу "гнусной". Но контраргументы против изложенной Розовским версии того, как Товстоногов украл у него идею и в целом постановку "Истории лошади", сводились к тому, что а) в какой-то момент работа над спектаклем зашла в тупик и творческий коллектив вынужден был призвать Товстоногова, а Розовского на афишах указали как автором идеи, стихов и музыки; б) имея в течение многих лет собственный театр, Розовский не поставил ничего, что близко соответствовало бы уровню хотя бы худшего из спектаклей Товстоногова в) Товстоногов великий и в защите не нуждается. Все это, а не только третий пункт, конечно, несерьезно. Хотя бы потому, что неконкретно, в то время как Розовский в своей книжке раскладывает историю по полочкам, цитирует и анализирует чуть ли не с конспирологических позиций афишу "Холстомера" (где он, кстати, был назван всего лишь "композитором", а вовсе не "автором идеи", как сказал Вульф), и при этом, изливая всю желчь и все досаду по поводу факта "конокрадства", таланта, авторитета и заслуг Товстоногова вовсе не умаляет. Для меня главный аргумент в пользу Розовского - детальность и последовательность его изложения, чем защитники "не нуждающегося в защите" Товстоногова никак не могут похвастаться. Чтобы выдумать, высосать из пальца описанную Розовским интригу, которую провернул с "Холстомером" Товстоногов, надо обладать фантазией Кафки или хотя бы Юлиана Семенова, а Розовский хоть и не обделен даром воображения, но все-таки не Кафка. Вот то, что он не поставил в своем театре впоследствии ничего, по масштабу равного "Истории лошади" - это, пожалуй, правда. Но ведь впоследствии в его распоряжении не было ни Евгения Лебедева, ни Олега Басилашвили. А еще неизвестно, чего достиг бы без них при всех своих талантах сам Товстоногов.

(29 comments |comment on this)

4:49a - Михаил Шапошников в "Школе злословия"
- Первый раз в жизни вижу человека, который искренне любит Брюсова, - дивилась Смирнова на заведующего Музеем литературы Серебряного века, кажется, так до конца в его искренность и не поверив. И эта интрига меня из всего разговора (который, что самое замечательное, был почти целиком посвящен персонально Брюсову, а не абстрактным размышлениям о т.н. "серебряном веке") занимала больше всего. Потому что я не просто люблю Брюсова, из всех поэтов рубежа 19-20 веков (русскоязычных, естественно) он мой самый любимый. Он и еще Гиппиус.

Так сразу и не признаешься, потому что неловко. Даже пристрастие к Верке Сердючке при желании можно квалифицировать не просто как проявление скудоумия, но и как признак некоего протеста, такой демонстративный, пускай и примитивный, анти-снобизм. Любовь к поэзии Брюсова не канает даже как протест, потому что выдает в своем носителе одновременно признаки и снобизма, и дурновкусия. И тем не менее, не знаю как заведующий его домом-музеем, а я действительно Брюсова, которого ведущие "ШЗ" в один голос назвали "каменным бегемотом", искренне люблю. И не просто питаю инфантильную слабость к строчкам типа "фиолетовые руки на эмалевой стене полусонно чертят звуки в звонко-звучной тишине". Я и позднюю его лирику, когда он, недавний монархист, а до этого эстет-формалист, печатно лаявшийся с Лениным (статья "Свобода слова") еще тогда, когда Ленина всерьез никто не воспринимал, уже был членом ВКПб - эту его лирику, периода сборников "Миг" и "Дали", я люблю тоже.

Я всегда помню о том, что я его люблю, и когда заводил этот дневник, то, составляя самый первый, еще очень короткий список "интересов" для главной странички, Брюсова туда сразу вписал - но он своими текстами, и тем более своей личностью, не присутствует в моей жизни постоянно, как, скажем, Ахматова или Гиппиус. Причем Ахматова - это увлечение последних лет, хотя за сравнительно недолгий срок я если не кого-то другого, то себя окончательно убедил в том, что именно Ахматова - крупнейший русскоязычный поэт 20 века. А Гиппиус я любил всегда, хотя узнал позднее, чем Брюсова, зато если тексты Брюсова, которые я когда-то знал, из памяти частично, фрагментарно, медленно, но вымываются, строчки Гиппиус - ни в какую, часто я просто думаю ее формулами ("был человек - и умер для меня, и знаю, вспоминать о нем не надо", "я не прощу, душа твоя невинна, я не прощу ей никогда", ну и конечно про "пальцы серых обезьян" - каждый раз). Может, потому, что с Гиппиус мне пришлось иметь дело по более серьезному поводу - по ее творчеству я писал свою первую курсовую, для чего несколько раз перечитал, практически наизусть выучил ее дневники 1910-1920-х годов, ну и стихи, само собой, тоже; тогда как свое довольно поверхностное, основанное на дилетантском увлечение знание Брюсова я хоть и эксплуатировал бессовестнейшим образом на протяжении многих лет (в 11-м классе мы с моей первой любовью писали по нему совместный реферат, потом я по Брюсову же писал выпускное сочинение, после чего почти сразу отвечал по Брюсову в контексте вопроса про Серебряный век на вступительном собеседовании в университет, и уже на 5-м курсе на Теории литературы получал по нему зачет), но единственная попытка заняться им всерьез - сразу после курсовой по Гиппиус я собирался писать диплом как раз по Брюсову - закончилась тем, что я переключился на работу с советской прозой конца 1910-начала 1920-х годов, что было главным направлением научной деятельности нашей кафедры литературы, да так до самого бесславного конца моей, с позволения сказать, "деятельности", уже в аспирантуре, и просидел на этой прозе, конкретно на Пильняке.

(Кстати говоря, принято считать, что Брюсов и Гиппиус друг друга ненавидели и презирали. Это совершенно неверно. То есть отчасти верно, но именно потому, что, кажется, более родственных душ среди фигур первой величины той литературной эпохи просто не было, настолько родственных по темпераменту, образу мыслей и во многом даже по эстетическим способом их выражения, что их взаимное притяжение неизбежно порождало еще более сильное отталкивание. Тем не менее если с большинством других персонажей эпохи, даже с Блоком в самые сложные для обоих периоды у Гиппиус складывались отношения иронически-снисходительные - взаимно ("потерянное дитя"/"женщина, безумная гордячка"), - то с Брюсовым все было всерьез, и интерес друг к другу - а у них не по одному стихотворению друг другу посвящено - и лютая ненависть, не презрение, не пренебрежение, как у Ходасевича, а серьезная, фанатичная, смертельная ненависть, основанная на более или менее осознанном - а оба они были, в отличие от большинства современников, людьми исключительно здравомыслящими - ощущении Другого как Равного).

Этот выпуск "ШЗ" впервые за долгое время получился действительно "злословным", в духе первых лет жизни программы, только злословили не по адресу гостя, а по поводу творчества и личности Брюсова, которого гость, как мог, но, в общем-то, достойно защищал. Правда, и обвинительницы не готовились специально, Брюсову они смогли инкриминировать стандартный с начала 90-х набор: он был наркоман, доводил до самоубийства женщин, постоянно изменял жене и своим политическим убеждениям, точнее, вовсе их не имел и менял как перчатки (то есть не имел убеждений, а как перчатки менял и убеждения, и женщин), напоследок из монархиста и (недолго) либерала переквалифицировавшись в большевики. Аргументы "защиты" типа "зато он был хороший организатор", в общем-то, такого же уровня. Хотя он сам очень рано, еще в 1899-м в стихотворении "Я" (заглавие тоже знаковое), задолго и до полемики с Лениным, и до военно-патриотических истерик периода Первой мировой, и тем более до вступления в ВКПб, достаточно внятно продекларировал свою позицию:

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,
Не обессилел ум в сцепленьях роковых,
Я все мечты люблю, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих.

Но о стихах Брюсова почти не говорили, но о них, кажется, никогда всерьез не говорили. Отчасти это справедливо, но мне все равно жалко. Шапошников очень точно сказал, когда заметил, что любит читать со сцены, как хорошо Брюсов звучит вслух, в отличие, например, от Блока - потому что "у Брюсова всегда есть современность". Очень ценное замечание и лично мне очень понятное. Так получилось - совершенно случайно - что Брюсов оказался для меня первым "взрослым" поэтом. То есть у меня были в детстве какие-то пятикопеечные брошюрки со стихами Тютчева, Есенина и т.п., однако они и воспринимались в одном ряду чтения с журналом "Веселые картинки" (свой любимый "Колобок" я для себя открыл уже позднее, чем Брюсова). Но увлекаясь по малолетству научной фантастикой, я обнаружил в одном из советских НФ-сборников послесловие, посвященное 60-летию выхода "Аэлиты" Алексея Толстого (кстати!) - та статья к Брюсову прямого отношения не имела, но в ней цитировалась хрестоматийная для советской истории литературы (чего я тогда еще не знал) брюсовская "инвектива" времен военного коммунизма и гражданской войны "Товарищам интеллигентам". Не целиком, а только три четверостишия - 1-е, 2-е и 4-е. Ничего особенного, если воспринимать глазами, но если вслух - как будто Брюсов в этом словесно-рифмованном плакате (на большее опус не тянет, да и в лучшие для реноме Брюсова времена никто великим поэтом его не считал) действительно уловил рокот, рык времени, особенно если не ограничиваться выборкой автора статьи об "Аэлите" Всеволода Ревича (которому всего-то надо было оправдать собственный заголовок "Мы вброшены в невероятность!"):

И вы дрожали, и вы внимали
С испугом радостным, как дети,
Когда пред вами вскрывались дали
Земле назначенных столетий.

Вам были любы трагизм и гибель,
И ужас нового потопа,
И вы гадали: в огне ль, на дыбе ль
Погибнет старая Европа?

И вот свершилось: рок принял грозы
Вновь показал свою превратность,
Из круга жизни, из мира прозы
Мы вброшены в невероятность.

В обломках троны, над жалкой грудой
Народы видят надпись "бренность"
И в новых ликах живой причудой
Пред нами реет современность.

Но на эти милые стишки я наткнулся, когда ходил еще в детский садик. Про "фиолетовые руки на эмалевой стене" узнал чуть позже, тоже из вторых рук - из "Записок писателя" Телешова, про "Каменщика", которого на старости лет (а может, от страха) впавший в маразм верноподданичества Телешов по-марксистски противопоставлял "фиолетовым рукам" и прочим "вертикальным горизонтам в шоколадных небесах" (если кто помнит эту чудесную соловьевскую пародию на поэтику символизма). Так что когда дело дошло до собственно Брюсова, восприятие мое было уже, если можно это так назвать, "подготовлено". То есть готово к худшему. И вопреки ожиданиям и его "романтические" стихи (хотя "романтика" у Брюсова очень условная, наигранная, натужная), и историко-культурные мотивы, и особенно его стихи о Москве - а больше, чем Брюсов, о Москве, по-моему, никто из поэтов не только первого, но и второго ряда никогда не писал, - пришлись ко двору. Я даже знал наизусть почти половину поэмы "Царю северного полюса" и некоторые сонеты из "Светоча мысли", но это слегка подзабыл, а кое-что из самого раннего и самого позднего Брюсова помню очень хорошо. И отзывы о нем современников, особенно не так удачно пристраивающихся к переменчивым обстоятельствам, тоже. Ведущие "ШЗ" свое "обвинительное заключение" выстроили в основном на "Некрополе" Ходасевича, точнее, на "Конце Ренаты", а можно было что-нибудь и пожестче припомнить, из того же Ходасевича хотя бы:

Без мыла нынче трудно жить
Литературным ветеранам -
Решился Брюсов проложить
Свой путь ad gloriam per anum.

Что меня радует, так это что мое пагубное, извращенное пристрастие к стихам Брюсова можно рассматривать в той же плоскости, в какой достаточно часто видят пристрастие к поэзии и, шире, к культуре, к мифу Серебряного века вообще: как качество людей недалеких, но с претензиями на интеллект (об этом, как обычно, с юмором пишет Быков в "ЖД"). Но что уж говорить, если в подростковом возрасте культовой книжкой для меня и узкого круга людей, с которыми я на тот момент близко общался, были упомянутые в программе (причем с большой любовью - не только гостем, но и хозяйками) воспоминания Одоевцевой "На берегах Невы", воспринимавшиеся нами в точности так, как описали свое отношения к поэтам начала 20 века Толстая и Смирнова, и даже ближе, потому что полные недоговорок и оговорок мемуары Одоевцевой для нас были не только источником знаний о людях, будто бы совсем не чужих и не потерянных в далеком прошлом, но еще и источником для моделей повседневного поведения, что сейчас, полжизни спустя, я припоминаю с ужасом, со смехом - но и не без удовольствия.

Самое же при этом при всем удивительное, что я так ни разу и не был в доме Брюсова. Практически во всех литературных музеях был (в доме-музее Герцена был - казалось бы, что мне Герцен?! квартиры Белого и Цветаевой - само собой, про Лермонтова и Пушкина говорить нечего), в некоторых не раз, а в этом - никогда. Хотя раньше, но еще, как говорится, в прошлом веке, несколько раз специально приезжал на проспект Мира с расчетом туда попасть - но он тогда то ли вообще был закрыт на ремонт, то ли я в неурочный час приходил, да только ничего не вышло. А теперь вроде бы еще надо настроиться, собраться, поехать (и ехать-то не слишком далеко, необязательно даже на метро - от моего дома можно на 7-м трамвае доехать без пересадок) - но все как-то не случается. Иногда еду на троллейбусе по проспекту, вижу домик, мемориальную табличку - но до сих пор все мимо.

(7 comments |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com