?

Log in

No account? Create an account
Широко закрытые глаза

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Saturday, January 19th, 2008
2:31a - посмотри в глаза чудовищ
Из двух стандартных вопросов, которые чаще всего возникают по окончании киносеанса - "Что курили сценаристы?" и "Сколько денег украли продюсеры?" в отношении "Монстро" правомернее второй. После просмотра фильма я еще сильнее чем раньше недоумеваю по поводу волны фанатизма, порожденной проектом Эбрамса "Сloverfield". Проект во всем его масштабе оценить не могу, но фильм как таковой шумихи не заслуживает. Ужастик, стилизованный под документальную любительскую видеосъемку - это ведь уже было, взять хотя бы "Ведьму из Блэр". Однообразное мельтешение нисколько не увлекает, наоборот, утомляет, и очень быстро. Но не настаиваю - может, мне было скучно, потому что я был не совсем в форме после вчерашнего дня рождения Мити Фомина (на моем состоянии сказался не столько литр мартини, который я высосал в "Риц-Карлтоне", сколько полтора литра куриного бульона, которым я его запил уже дома). И вообще я шел на "Искупление", но перепутал сеансы.
Collapse )

(comment on this)

2:31a - баян и лира: "Ревизор" В.Дашкевича в Камерном музыкальном театре п/р Б.Покровского, реж. О.Иванова
Недавно читал интервью Дашкевича по поводу премьеры его оперы "Ревизор" в Новосибирском, кажется, театре. От себя интервьюер расписал, какой успех имел спектакль, а сам композитор подробно высказался о том, что ему важно было показать: традиционная опера жива, и "атональное занудство" - вроде бы так Дашкевич охарактеризовал "Лолиту" Родиона Щедрина - не единственный для современного оперного композитора путь, что слухи о смерти мелодии в академических жанрах сильно преувеличены. Щедрина, положим, не жалко - его посредственная музыка никогда не получила бы такого незаслуженного высокого статуса, если бы не гений Майи Плисецкой. Но наслушавшись того "классического мелодизма", каким попотчевал силами артистов Покровского Дашкевич, волей-неволей затоскуешь по додекафонии. Впрочем, все претензии к материалу, послужившему основой спектакля Камерного музыкального театра (про уровень постановки и исполнения разговор отдельный, и, что предсказуемо, менее интересный), надо поровну поделить между Дашкевичем и Юлием Кимом как автором либретто.

Когда действующие лица застывают в финальной "немой сцене", в оркестре звучит "кода" - стилизованная под мелодику дорожной песни медленно затихающая, как бы удаляющаяся музыка с перезвоном колокольчиков: для финала, таким образом, Дашкевич придумал музыкальный образ "птицы-тройки" - концептуальный отсыл к "Мертвым душам", предполагающий некое тождество между чиновниками из "Ревизора" и помещиками из "Мертвых душ", между авантюристом поневоле Хлестаковым и жуликом-рецидивистом Чичиковым. Если бы этим дело и ограничилось... Но сочинение Дашкевича-Кима (причем и музыка, и текст либретто в равной степени) целиком построено на заимствованиях и цитированиях, в этих реминисценциях, музыкальных, сюжетных, образных, текстовых, тонет, если она вообще предполагалась, суть оперы, спектакль превращается в постмодернистский литературно-музыкальный микс, а если без умных слов - попросту в неразбериху.

С реминисценций, собствнно, дело и начинается. Сначала некий хорошо одетый господин, в костюме, шляпе-цилиндре и красном шарфе, обращается к почтеннейшей публике, обещая ей веселое представление. Затем на сцене появляется... отвалившееся от кареты колесо, и старый слуга Осип рассказывает (то есть поет), что в такой глухомани, куда они с барином заехали, поди, и мастера не сыщешь. Тут к появившемуся Хлестакову, подскакивает, как черт из табакерки, пехотный капитан (переодетый господит с шарфом - он появится еще не раз в различных образах). Начинается игра - да не на гоголевский, а на пушкинский, если не на достоевский манер. Причем отсыл к Пушкину у Кима совершенно осознанный - уже во втором акте, разжившись деньгами и вспомнив о пехотном капитане, мечтающий отыграться Хлестаков поет: "Мне усмехнется дама пик, и я пойму, что я погиб, моя убита карта". Допустим, пушкинские аллюзии в "Ревизоре" имеют право быть, все-таки сюжет комедии Гоголю подарил именно Пушкин. Но зачем нужна сцена на базаре с проходом Городничего - она откуда взялась, уж не из чеховского ли "Хамелеона", с заменой мелкого "служителя закона" на градоначальника? Именно в этом эпизода появляется многострадальная унтер-офицерская вдова. У Гоголя о ней говорится много, но за что ее высекли, остается неизвестным. У Дашкевича с Кимом все разъясняется: вдова торговалась с продавцом рыбы, он требовал за селедку пятак, она заявила, что и трех копеек много (это уже что-то из Жванецкого: "те вчера были большие, по пять, а эти по три, но маленькие"), а когда торгаш не уступил, стала возмущаться, будто бы торговцы обнаглели потому, что чиновники с ними в сговоре - проходивший мимо городничий воспринял это, естественно, как попытку опорочить власть в его лице, и вдова была наказана.

То, что унтер-офицерская вдова вдруг оказалась стихийной правозащитницей - это еще полбеды, так даже легче поверить, что она "сама себя высекла". Но с этой героиней связан серьезный драматургический просчет - один из многих в либретто Кима, но этотслишком уж явный: композиция исходной гоголевской пьесы перемонтирована таким образом, что действие начинается с Хлестакова, его "аварии", проигрыша и вынужденного голодания в ожидании отцовских денег, а уже затем Городничий сообщает своим "коллегам" о письме про "инкогнито". Само по себе это даже интересно, придает авантюрной интриге больше динамики. Вот только про вдову, едва ее высекли, все сразу забывают. У Гоголя о ней заходила речь сначала в первом действии, когда Городничий сам перечислял свои "грешки", а затем вдова самолично заявлялась к Хлестакову. Но здесь о ней в следующий раз вспоминает опять-таки Городничий, читая письмо Хлестакова к Тряпичкину. Он возмущен клеветой, будто вдову высекли, поет, что она себя высекла сама - но, во-первых, откуда Хлестаков вообще узнал про вдову, а во-вторых, кому теперь Городничий об этом рассказывает - у Гоголя он пытается переубедить Хлестакова, а здесь кого - своих же "подельников"?

Ким вобще легко перебрасывает реплики одного гоголевского героя другому, в связи с чем их смысл теряется или выворачивается наизнанку. Религиозно-мистические мотивы, столь важные для Гоголя, Кимом травестированы до хора с масками в виде свиных рыл и восклицаниями Городничева про Страшный Суд. Зато сатирическая линия усилена довольно неожиданным образом. Не человеческий порок, в связи или вне связи с социальным его происхождением, и даже не порочная власть сама по себе оказывается объектом сатиры, но культ этой порочной власти, ее, власти, постоянное желание преподнести себя как безупречную защитницу интересов народа и государства. Из фантазий Хлестакова на сцене материализуется государь-император (воплощенный все тем же господином-товарищем в красном шарфе) и таким образом выстраивается "исполнительная вертикаль" в полный рост, а Хлестаков, пускай он и самозванец, вполне органично в нее вписывается.

Но совково-интеллигентский пафос и фига в кармане от Юлия Кима ожидаемы и не удивляют. Самое угнетающее впечатление производит как раз музыка Дашкевича.

За считанные годы это уже вторая опера, навеянная сюжетом "Ревизора". Сочинение Романа Львовича "Ревизор. После комедии", поставленное чуть больше года назад под музыкальным руководством дирижера Вольфа Горелика на сцене Театра Наций

(http://users.livejournal.com/_arlekin_/737660.html?mode=reply)

Тот спектакль, безвременно канувший в Лету, тоже, мягко говоря, вовсе не стал событием в мировом музыкальном театре, но все же не был лишен некоторых достоинств, связанных именно с "оперной" его составляющей. В первую очередь благодаря мастерству Вольфа Горелика и отличной певице Анастасии Бакастовой, исполнившей партию Марии Антоновны, которая у Львовича оказалась главной, важнее всех прочих действующих лиц. Но и музыка, больше подходящая по духу к мюзиклу, чем к опере, все-таки была довольно симпатичной, при том что Львович на многое не претендовал, сам определив свою оперу как "постмодернистскую". От Дашкевича, раздающего программные интервью и считающего себя чуть ли не последним хранителем классической оперной традиции, уж конечно, следовало ожидать большего. Тем более, что у него в "активе" - столько знаменитой музыки, пусть это в основном киномузыка - все равно, одна увертюра к "Шерлоку Холмсу" уже классика. Но его "Ревизор" - это не просто плохая опера, это вообще не опера, и даже не мюзикл. 90 процентов материала в куплетной форме - это даже по меркам классической оперы нонсенс. Зато норма для оперетты. Музыка "Ревизора" и есть на сто процентов опереточная. Но самое обидное, что даже для оперетки она насквозь вторична. А некоторые моменты, например, главная тема Хлестакова, лейтмотив ее партии, или романс Марьи Антоновны "Не покидай меня, весна" - навязчиво наводят на мысли о плагиате.

Режиссер Ольга Иванова и поставила "Ревизора" как оперетку. Дешевую такую, провинциальную, на уровне самодеятельного театрика уездного города. Анна Андреевна превратилась в "бабу на чайник", Хлестаков в женских грезах является в образе "ангелочка" с навешанными на спину крылышками, таинственный господин в шарфе, среди прочих образов, превращается в старуху с клюкой в черном плаще или белом чепце. Про Марью Антоновну Ким говорит, что ему хотелось сделать образ более лиричным, по контрасту с откровенно фарсовой Анной Андреевной. Но если опера Романа Львовича действительно была "лирическими сценами" с Марьей Антоновной в главной роли (хотя ход с видениями сумасшедшей в психбольнице - тоже, по правде сказать, не самый свежий), то "лирика" Марьи Антоновны в "Ревизоре" Дашкевича сводится к исполнению уже упомянутого романса "Не покидай меня, весна", а также дуэтными куплетами с Хлестаковым, где герои перебрасываются репликами, положенными на мотивчик, стилизованный почему-то под тарантеллу. Хорошо еще, что Елена Андреева и Борислав Молчанов в партиях Марьи Антоновны и Хлестакова демонстрируют хоть сколько-нибудь приемлемый вокал, а Молчанов еще и владение актерским мастерством. Алексей Мочалов довольно сносно поет Городничего, но накладные усы и общее художественное решение роли (от костюма до пластики) совсем никуда не годится. А ведь Городничий по воле Юлия Кима еще и упоминает, мечтая о жизни в Петербурге, что получит орден Владимира, потому что "Анна у меня уже есть" (еще один неуместный отсыл к Чехову?). Сценография целиком условна, в центре - коробка с изображением портрета Гоголя (в ней, как в "магическом ящике" циркового фокусника исчезает в финале первого акта отправляющийся спать Хлестаков), вокруг - движующиеся навесные вертикальные щиты. Двигаются они с трудом, не синхронно, и вообще художественное решение спектакля подстать режиссерскому - такое же убогое. Чего стоит только муляж лиры с наполовину оборванными струнами, которую в эпизоде встречи Хлестакова в доме Городничева для чего-то держит Анна Андреевна, которая до того, в ожидании "чиновника из Петербурга", поет вместе с дочерью романс, аккомпанируя себе на баяне. А уж когда Хлестаков и чиновники, взявшись за руки, принимаются плясать канкан, вера в продекларированные Дашкевичем перспективы "традиционной", основанной на мелодизме оперы пропадает окончательно.

(9 comments |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com