October 11th, 2007

маски

Семнадцать мгновений зимы ("Порок на экспорт" реж. Дэвид Кроненберг)

Наделяя главного героя фамилией Лужин, а одного из второстепенных (торговец оружием, в кадре не появляется) - фамилией Набоков, сценарист и режиссер исходили явно не только из необходимости набрать побольше русских фамилий. Хотя таковая тоже была: практически все персонажи картины - этнические русские, постоянно проживающие в Лондоне. Но, может быть, даже авторы "Порока на экспорт" (Eastern Promises) не знают, насколько по адресу они обратились за источниками имен собственных. Забавно, но ведь именно Набоков, всю жизнь позиционировавший себя да так и оставшийся в культурной мифологии 20 века аполитичным эстетом, был одним из первооткрывателей новой темы в жанре шпионской драмы - темы двойного агента советских спецслужб. Раскрывал он эту тему, естественно, исходя из собственных представлений о добре и зле, и тем не менее: в середине 1920-х Набоков написал пьесу "Человек из СССР" ("Защита Лужина" создавалась в те же годы, чуть позднее), напечатал ее первый акт в эмигрантском издании, и предпочел забыть о ней - сюжет в общих чертах известен, но полный текст, если я ничего не пропустил, до сих пор не опубликован и хранится в закрытом архиве Библиотеки Конгресса США.

Картина Кроненберга, к счастью, общедоступна и идет в относительно широком российском прокате. Героиня Наоми Уоттс, Анна Ивановна Хитрова, работает акушеркой в Трафальгарской больнице. К ней поступает 14-летняя роженица, русская проститутка-наркоманка, и умирает на операционном столе, оставив на руках медсестры-соплеменницы младенца женского пола и дневник, в котором описывает, как ее обманом выманили из родной деревни под Новокузнецком обещаниями, что в Лондоне она будет певицей в клубе, отобрали документы, подсадили на героин, насиловали и унижали. Наивная Анна, никогда не имевшая дел с русскими, за исключением собственных родителей и брата отца, дяди Степана, отправляется в ресторан, где бывала покойная, и знакомится с его владельцем Семеном. Помимо ресторана русской кухни, Семен также занимается и более доходным бизнесом - оружием, наркотиками, проститутками, короче, Семен - главарь русской мафии. Его сын Кирилл (Венсан Кассель) - тоже вор в законе. Ни Анна Ивановна, ни зрители фильма об этом и многом другом никогда бы не узнали, если бы Кирилл не приказал убить своего друга-вора за то, что тот проговорился, будто Кирилл - голубой. Может, если бы это было неправдой, Кирилл бы еще и стерпел, но так как он и в самом деле голубой, а это не по-пацански, пришлось с другом расстаться. Правая рука Кирилла, Колян, сам из Сибири (Вигго Мортенсен), со знанием дела избавляется от трупа, отрезает ему пальцы, вырывает зубы и сбрасывает тело в реку, но перед тем успевает вложить в тело записку для Скотланд-Ярда, потому что на самом деле "Колян" работает не на мафию, а на другую сторону (но это секрет, и режиссер его до поры до времени не раскрывает).

Странно, что ни Семен, ни Кирилл, ни Анна Ивановна не раскусили Николая - Вигго Мортенсен гениально изображает именно то, что в массовом сознании представляет из себя агент русской спецслужбы, от взгляда и телосложения до пластики и манеры одеваться. Уж как Николай не намекает, кто он на самом деле - все впустую. Когда Семен рассказывает, что в России его поджидает КГБ - "ФСБ - поправляет его с полуулыбкой на застывшем лице и ледяным взглядом Вигго Мортенсен - теперь это называется ФСБ" - напрасно, Семен и после этого ни о чем не догадывается. Вообще, помимо неизбежно условного для жанра криминальной драмы сюжета, допускающего массу невероятных совпадений, у фильм есть и другие недостатки на уровне сценария. Действие хронологически замкнуто в очень небольшой промежуток времени: девочка, которую Анна назвала Кристиной, появляется на свет под Рождество, а финальная сцена на набережной разворачивается под Новый год - символизм слишком нарочитый. Отец Кристины, между прочим - Семен, девочка - последствие изнасилования, причем изнасиловать новенькую должен был быть Кирилл, но он, поскольку голубой, не смог, и отец показал пример. К тому же непонятно, с чего вдруг православные русские праздную Рождество по европейскому календарю. Но вот что касается понимания "загадочной русской души" - тут Кроненберг точен настолько, насколько может быть точным сторонний наблюдатель. Семен ненавидит Запад, Англию, Лондон - но ни под каким видом не собирается возвращаться на "горячо любимую" родину. Кирилл обливается горючими слезами, прежде чем выбросить в Темзу сумку с грудным младенцем. Ну и конечно никто из них, начиная с дяди Степана, не садится за стол без бутылки водки. Кстати, дядя Степан тоже служил когда-то в КГБ.

Лондон, показанный Кроненбергом - это город русской мафии, бывших и нынешних гэбистов, находится место и для турок, и для чеченских бандитов, и да, еще же "Челси" - за нее болеет полуюродивый племяник турка Азима, которому и было поручено убрать дружка Кирилла. Племянника, в свою очередь зарезали чеченцы, когда он возвращался с матча "Челси" и завернул на кладбище пописать. "Эти чеченцы - настоящие дикари" - говорит турок Азим русскому пахану Семену. Это Лондон. "Лондон - город шлюх и голубых, это Лондон сделал моего сына таким" - жалуется Семен Николаю, которому доверяет больше, чем сыну, алкоголику и гомосексуалисту. И тем не менее сдает его чеченцам вместо Кирилла - "загадочная русская душа". Для этого Семену приходится "короновать" Николая как вора в законе - церемония "коронации", да и вообще русский быт, показан Кроненбергом с неожиданным для иностранца знанием дела - без консультантов не обошлось. Но то, что всех героев играют не русские, и даже не славянские актеры - ход на сто процентов верный. Русские никогда не сыграли бы русских в иностранном фильме так точно и безжалостно, без разлюли-малины. Привычный образ русского в "Пороке на экспорт" воплощает Венсан Кассель. Вигго Мортенсен для западного кино - "новый русский", такого, пожалуй, еще не было, по крайней мере, в жанровом кино. Зато были в советском. Рыцари спецслужб без страха и упрека, герои Тихонова, Любшина, Баниониса, многих других. Но никому из них не выпадало проходить через такие испытания, как герою Мортенсена. Кирилл мало того, что голубой, он определенно питает к Николаю более чем дружескую симпатию, хотя и старается в этом себе не признаваться. И в эпизоде на набережной, когда Николай уговаривает Кирилла не топить ребенка в реке, отчетливо выходит на поверхность гомоэротический подтекст, ощущавшийся и во всех предыдущих дуэтных сценах Мортенсена и Касселя (в подпольном борделе Кирилл требует, чтобы Николай у него на глазах оттрахал проститутку из Украины, а сам наблюдает за процессом, поскольку Николай, конечно же, ничем себя не выдал и выполнил задание, только потом поговорил с проституткой на ее ридной мове, вручил денег и сдал ее британской полиции). И тем не менее когда дело решено, Кирилл окончательно очарован, Семена удается посадить в тюрьму, а Николаю - заступить на его место, он оставляет Анну с малышкой Кристиной. Возможно, ему придется стать и любовником Кирилла, если родина велит (Штирлицу не велела, но никаких сомнений, что он бы не оплошал) - суперагент Колян готов ко всему и отправляется вслед за Кириллом. Он едет работать.
маски

"Это Англия" реж. Шэйн Мэддоуз ("Новое британское кино" в "35 мм")

По всей видимости, от тупых антишовинистических агиток тошнит уже и самих их создателей. Однако попытки соединить политкорректный подход и какую-никаую художественность выглядят порой еще более нелепо, чем агитпроп в рафинированном виде. "Это Англия" - это история о том, как 12-летний мальчик Шон, отец которого погиб в Фольклендской войне, связался с бандой подростков. Поначалу все шло ничего себе, но потом вернулся из тюрьмы бывший лидер. В тюрьме он стал идейно подкованным националистом, чем отпугнул от себя многих бывших друзей - но только не малыша Шона. До тех пор, пока на глазах у мальчика этот лидер ни избил до полусмерти чернокожего парня - Шон тут же раскаялся и вернулся под мамино крыло. Если бы дело этим ограничилось, получилась бы примитивная, но "правильная" агитка. Однако потуги на "сложность" заводят авторов совсем уж в дикие дебри. Опасность националистской демагогии, по их мнению, в том, что эти бритоголовые не называют себя ни нацистами, ни фашистами, более того, позиционируют себя до некоторой степени интернационалистами: говорят, что выступают только против приезжих-дармоедов, а тем, кто работает, рады, и в их банде даже есть один черный, точнее, ямаец - он себя считает англичанином, и они его поддерживают. Собственно, это он им принес травы и это его они по укурке отколотили. Негр-скинхед - это круто, да. Сами скинхеды тоже не виноваты - виновата Маргарет Тэтчер, что развязала войну за ненужные Англии острова, которые надо было отдать с благодарностью, что аргентинцы готовы их принять - вот и спровоцировала рост агрессии в британском обществе. Виновата бедность, консерватизм, практика телесных наказаний в школе, виноваты обстоятельства личной жизни будущих скинхедов - росли без родитилей, не знали в детстве ласки - вот и выросли жестокими. Но в душе они все-таки люди как люди, и очухавшись, главарь банды сам оплакивает избитого и на руках несет его в больницу. Хлипкие какие-то скинхеды попались, им бы у русских поучиться, и не у фашистов, а у обычных, нормальных русских - черного бы тогда в больницу нести уже не пришлось. А британским иммигрантам с такими жалкими ксенофобами никакая опасность не угрожает.
маски

"Концерт для хора" А.Шнитке, дир. Т.Курентзис (фестиваль "Территория")

45-минутный четырехчастный Концерт на стихи армянского поэта 10 века Грегора Нарекаци (в русском перводе), жанр которого правильнее было бы определить как "хоровая симфония" (настолько хорошо прописан каждый голос) - произведение совершенно замечательное, абсолютно современное по музыкальному языку и при этом, для современной музыки, удивительно гармоничное, впрочем, творчество Шнитке в моих комплиментах не нуждается. К Курентзису отношение не такое однозначное - но, по-моему, он как никто чувствует стилистическую природу музыки. Программа, большая, в двух отделениях, представляла собой ретроспективу европейского хорового искусства - от сочинения 9 века до Адамиса и Шнитке. "Сияющее облако" грека Михалиса Адамиса на текст Евангелия от Матфея проигрывает и в сравнении с Шнитке, и рядом со старинной музыкой, с которой Адамиса исполняли в одном отделении. Правда, "историческая" часть вечера, по-моему, оказалась все-таки смазанной из-за того, что или Курентзис, или кто там за это отвечал, перегнули по части театрализации. Концерт проходил в Кафедральном соборе Непорочного зачатия Пресвятой Девы Марии - так получается, что я там бываю только на концертах, а если уж хожу на службу, то всегда к Святому Людовику на Малую Лубянку, хотя там обстановка еще более протестантская, чем на Малой Грузинской. С одной стороны, искушение играть и петь музыку Средневековья и Возрождения ("Откровения" Хильдегарды Бингенской, мотеты Жоскена Депре, "Плачь Пророка Иеремии" Эмилио де Кавальери) в костеле очень велико, с другой, помещение приспособлено для музицирования вполне определенного типа и назначения, а Курентзис и компания и вовсе попытались превратить концерт в подобие спектакля: первые номера звучали с хоров, затем еще одно исполняли прямо в проходе центрального нефа, с зажженными свечами, и уже потом музыканты перемещались на выгороженную площадку перед рядами скамеек. Связанные с перемещениями исполнителей технические сложности и, как следствие, заминки, совсем не искупались внешним эффектом, довольно сомнительным, даже если сидеть по центру, как я, а с боковых мест вообще ничего видно не было. Слышно, конечно, хорошо, аккустика в соборе отличная (не только музыка - каждый стук каблуков, каждый чих, не говоря уже про мобильные, слышны идеально). Наверное, на экране (концерт снимали камеры) выглядеть это будет эффектнее, но тогда честнее было бы осуществить съемку без публики. Шнитке же пели без всех этих "драматических" наворотов - и отлично. Только на финальном "Аmen" хористы вслед за дирижером начали расходиться по стенам к выходу и, продолжая петь, покидали зал, за ними закрылись двери и из-за дверей звучали последние звуки - великолепный режиссерский ход, очень точно соответствующий и содержанию музыки, и обстоятельствам места, и его было бы вполне достаточно, без "бродилок" в первом отделении.