May 22nd, 2007

маски

Вечер Сергея Юрского "Далекое близкое" в "Школе современной пьесы"

Первое отделение - проза Евгения Попова и Василия Шукшина, разделенная поэзией Бродского ("Муха" - стилизованная, как я понял, в какой-то степени под Роберта Бернса с его посвящениями насекомым и цветкам). Второе - сначала три стихотворения разных лет и разных авторов, потом юмористическая зарисовка, еще три стихотворения - Пастернака, и под конец - миниатюры Хармса. Юрский - гениальный артист и замечательный писатель, его проза в контексте Попова и Шукшина, как и его поэзия в контексте Бродского и Пастернака, звучит совершенно естественно. Но именно "звучит" - хотя я люблю и читать Юрского, у меня есть пять его небольших книжек незавершенного "вагриусовского" проекта (оставшиеся две так и не вышли). Просто у Юрского такой хороший языковой слух, что даже стихи Дмитрия Быкова, к поэтической ипостаси которого я отношусь более скептически, чем к остальным, производят впечатление наряду с теми, кого всерьез воспринимают все независимо от личных представлений. Уже дома я нашел в сборнике Быкова "Последнее время" стихотворение, которое читал в своей программе Юрский, не объявляя названия. Оказалось, называется оно - "Эсхатологическое", в духе "Последнего времени" в целом. Вероятно, и Юрский, выбирая его и выстраивая композицию вечера, тоже имел этот момент в виду. "Далекое близкое" - в первую очередь обращение к другим временам и другим именам, но не только - во-первых, "далекое близкое" для Юрского - это еще и "высокое низкое", о чем он сам говорил перед финальным блоком концерта, переходя от Пастернака к Хармсу. И эта вертикаль не только временная (что само собой разумеется: Пастернак - это ДАЛЕКОЕ близкое, а Быков, видимо - далекое БЛИЗКОЕ, хотя в последнее время имена Быкова и Пастернака образовали подозрительно прочное единство), но и метафизическая. А еще стилистическая - собственного сочинения рассказ-анекдот о нелепом случае в питерском троллейбусе (кондукторша требовала от пассажира в кепке за платить как за багаж за провоз квадратного картонного контейнера с яйцами, пока спорила с водителем, тот пассажир вышел и на его место сел другой, но тоже в кепке, распсиховавшаяся кондукторша приняла нового за прежнего и стала требовать денег за яйца, потому что они - квадратые и занимают много место на сиденье; причем повествование ведется от лица родственника автора, прожившего много лет за рубежом и приехавшего в Петербург вспомнить молодость) - и такой же уморительно смешной, но с глубоким трагическим подтекстом рассказ Шукшина "Психопат", философская (на мой вкус, правда, довольно плоская) новелла Попова - и абсурдистские миниатюры Хармса с замечательной точкой вечера - знаменитой сценкой: "театр закрывается, нас всех тошнит!" Свободно перемещаясь по этой вертикали, Юрский - не просто как исполнитель, но как лирический герой своего моно-спектакля - пытается все-таки определить для себя на ней ту точку, где он мог бы ощущать себя на своем месте и в своем времени - то приближаясь, то отдаляясь, но воспаряя, то падая. В самом начале вечера Юрский заговорил вдруг о том, что накануне смотрел по телевизору финал "Цирка со звездами", наблюдал, как в детства знакомом ему помещении (его отец руководил цирком в сталинские годы) и воспринимал телешоу... как "чудо". Он не обозначал своего отношения к этому "чуду", но изумлялся абсолютно искренне и все-таки, видимо, без задней мысли, просто недоумевая, как могут сегодняшние артисты, его коллеги, освоить жанр, которому когда-то обучались годами начиная с двух-трех лет, и достичь в нем немалого мастерства. И вывод из наблюдений делал вовсе не в обычном интеллигентском духе, что вот мол, как все опопсело и опустилось, а о времени, которое набрало небывалые темпы, ну и о себе, конечно.
маски

Эдуард Успенский в "Школе злословия"

Давно-давно ведущие ни с кем из героев не были такими злючками. Как они на Успенского смотрели - на бывших партаппаратчиков и то ласковее смотрят, и на нынешних тоже, если из правящей партии. Но если б еще можно было понять, в чем суть претензий (а к Успенскому безусловно могут быть претензии, если не творческие, то личные и общественные) - или в том, что он труды по детской психологии не штудировал, прежде чем сказки сочинять, и Проппа не изучал, или в том, что писал письма в ЦК КПСС и в Союз Писателей, требуя командировок за границу и квартиру побольше, или просто характер его склочный тетушкам несимпатичен - я так и не разобрался. Вижу - не любят они его, а за что не любят? Была у меня, правда, одна версия - возникла она, между прочим, еще до того, как сам Успенский в кадре появился - Татьяна Никитична спросила Авдотью Андреевну как бы невзначай: "А вы, как внучка писателя, что думаете?" Ах, Татьяна Никитична... Я тогда сразу подумал - уж не классовое ли чувство заговорила в интеллигентных женщинах? Только когда добрались до "Гражданской силы", где Успенский является членом Высшего совета, не будучи при этом членом партии - стало все понятно и очень смешно. Над историей про кусок леса в Переделкино, сданный в аренду Юдашкину на 49 лет, я ржал так, как уже давно ни над чем не смеялся, тут Татьяна Никитична, как говорится, "отожгла". А в то же самое время, пока Татьяна Никитична с Авдотьей Андреевной бросались на Успенского, на другом канале в другой передаче Лев Николаев в элегических интонациях повествовал о непростой, полной противоречий судьбе автора "Аэлиты" и "Золотого ключика".

Поинтереснее мог бы быть разговор с Успенским, особенно первая его часть, непосредственно о детской литературе. Странно, что ведущие вдруг стали защищать Сергея Михалкова - вот уж неожиданность, или это они просто назло гостю? За чтение Проппа стали агитировать - понятно, что Пропп - сила, но если уж Успенский до сих пор без него обходился, не поздновато ли? Насчет того, что "страшные истории" фрейдистски вдохновлены детской сексуальностью - даже если (как я подозреваю) Толстая и Смирнова не сами это придумали, а в умных книжках прочитали - все равно замечание прозвучало ни к селу ни к городу, а дискуссии на тему не вышло. А ведь повесть Успенского "Красная рука, черная простыня, зеленые пальцы" в свое время и без всяких психоаналитическо-фольклористских подтекстов произвела эффект разорвавшейся бомбы - я помню, как в школе рвали из рук номер журнала "Пионер", в котором опубликовали начало "Красной руки...", открывавшейся сообщением о том, как в пионерлагере нашли задушенного мальчика. Не могу судить, действительно ли Успенский такой склочный, как определили тетушки (мне дважды доводилось с ним общаться, но впечатления остались неопределенные), зато однозначно могу сказать: мне безумно жалко, что в детстве у меня не было книжек Успенского - их можно было только по блату достать, перспектива для "простых людей", к которым так любит иронически апеллировать Татьяна Никитична, закрытая. Я его героев знал по мультикам, в лучшем случае по журнальным публикациям (например, "Веру и Анфису" впервые печатали уже на моей памяти) - а в виде книги до того, как в 12 лет я стал проявлять интерес к Фридриху Дюрренматту, Максу Фришу и "театру абсурда", мне были доступны разве что "Золотой ключик" и "Детство Никиты". Тоже не худший вариант (уж не знаю, что там писал дедушка Авдотьи Андреевны - что-то советско-героико-патриотическое, если не ошибаюсь), но все-таки у меня навсегда осталось чувство, что и в этом плане, как во многом другом, меня еще в детстве обделили и обокрали.