May 10th, 2007

маски

Стравинский в Доме музыки, дирижер В.Гергиев (Закрытие Пасхального фестиваля)

Завершить монографический концерт Стравинского исполнением "Бабы-Яги" Лядова "на бис" - ход не только не слишком уместный сам по себе, но еще и ставящий под сомнение концепцию программы, которая из-за организационных накладок и так пострадала: Симфонии духовых должны были прозвучать в первом отделении вместе со "СвадебкоЙ", а в результате предваряли "Весну священную" во втором. Из того, что сказал в своем кратком (по сравнению с лужковской преамбулой) вступительном слове Гергиев и из того, что написано в буклете, можно понять, что программа была сформирована таким образом, чтобы максимально продемонстрировать "русскость" композитора (с "православностью" точно ничего бы не получилось, потому что даже предполагаемая "русскость" Стравинского - по большей части языческая), который распрощался с "горячо любимой" родиной задолго до больших революционных катаклизмов и преблагополучнейшим образом прожил долгую жизнь в цивилизованном мире, напоследок, во времена Фурцевой, заглянув и в Москву. Но в сравнении с Лядовым, которого Гергиев отрекомендовал учителем Стравинского, особенно заметно, что с "русской" музыкальной традицией связи у Стравинского хоть и обширные, но чисто формальные, немногим более глубокие, чем с античностью или европейским средневековьем, к которым он тоже обращался. Он пользовался этой традицией не столько даже как источником вдохновения, сколько как "рудой", черпая - так черпают уголь из карьера - материал для собственного творчества, которое в случае Стравинского уместнее назвать "производством" музыки. "Свадебка" - единый многоголосный вихрь (ассоциирующийся с полотнами Малявина - тоже, кстати, рисовавшего своих русских баб в красных платках на теплом средиземноморском берегу), соединяющий в поток почти без пауз и лирических эпизодов солистов, четыре фортепиано и большую группу ударных - сочинение написано на аутентичные обрядовые тексты из собрания Кириевского, но без мелодического цитирования и, несмотря на "славянские" стилизации, стопроцентно европейское. Как и "Весна священная" - "картина языческой руси" действительно звучит по-язычески мощно (в полном объеме я "Весну священную" слышал только второй раз в жизни после десятилетнего без малого перерыва, впечатление такое же сильное), но "славянское" в ней точно адаптировано под среднеевропейский вкус начала 20 века. Про "Симфонии духовых" и говорить нечего - предусмотренных ассоциаций с песнопениями православной панихиды они не вызывают, как бы Гергиев не старался, а вот с импрессионизмом (сочинение посвящено памяти Клода Дебюсси) - это да, тем более, что звуковая палитра складывается из соединения голосов медных духовых с деревянными, от чего возникает непредсказуемая гармония контрастов.
маски

Михаил Шишкин "Русская Швейцария. Литературно-исторический путеводитель"

На женевском озере
Лодочка плывет -
Едет странник в лодочке,
Тяжело гребет...
(Яков Полонский)

И "Венерин волос", и "Взятие Измаила" мне от "Вагриуса" подарили вместе с "Русской Швейцарией", но до них я пока не добрался. А путеводитель начал читать с увлечением таким, какого давно не помню, только за первый день отмахал 150 страниц - при том, что читаю я очень медленно и процесс восприятия текста для меня всегда мучителен (ну, правда, книжка иллюстрирована, так что 150 страниц - это вместе с портретами персонажей, изображениями домов, где они жили, мест, по которым гуляли и которые описывали и т.д., на это можно сделать поправку). И заголовок, и подзаголовок даны исключительно точно: эта книга - в первую очередь путеводитель. В основе ее композиционной структуры - географический принцип, а не хронологический и не персональный (хотя в конце имеется персональный указатель по страницам - только он, по-моему, неполный). То есть ее можно читать, как это делаю я, так же, как читают роман или эссе, а можно и использовать в прикладном аспекте - принципиально важные моменты в главках, посвященных разным людям и местам, при необходимости дублируются, хотя и не повторяются дословно - Шишкин и тут остается в прежде всегописателем. Кроме того, все важные люди и события "прописаны" по точным адресам, а если улица или здание не сохранились (как ни странно, в Швейцарии тоже случаются реконструкции городов и имеет место снос исторических сооружений - воинствующим краеведам на заметку), указан современный адрес на двух языках - русском и оригинальном.

Но, конечно, концептуально это гораздо больше, чем регионально-литературное краеведческое исследование. У этой книги есть сквозной сюжет, есть герой, есть пространственно-временная организация повествования, есть, наконец, непростой, многоликий "образ автора". Герой, точнее героиня - Швейцария. То есть в первую очередь речь идет не о русских, связанных творческой и личной судьбой с Швейцарией, но о Швейцарии, которая в разные годы принимала у себя разных русских. Отсюда и верно выбранное название - не "Русские в Швейцарии", к примеру, и не "Швейцария и Россия" - но "Русская Швейцария", где Швейцария - имя существительное, а "русская" - прилагательное, Швейцария - определяемое слово, а "русская" - определяющее, и к тому же в переносном значении. Сюжет связан с представлением о Швейцарии как о воплощении "земного рая". На этом же историко-культурологическом мифе построен, насколько можно судить по удачной инсценировке в "Мастерской Петра Фоменко", и шишкинский "Венерин волос":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/783657.html

До какой степени представление о швейцарском рае соответствует действительности, можно, конечно, спорить, но у Шишкина - соответствует вполне, в том смысле, что это рай для частной жизни. Мне, видевшему Швейцарию только через стекло транзитного зала цюрихского аэропорта и знакомому с ней исключительно по литературе, причем больше даже по швейцарской, чем по русской (так получилось, что с 12 лет моими любимыми писателями были Фридрих Дюрренматт и Макс Фриш, которых я перелопатил в полном объеме, все вплоть до их колкой взаимной переписки, а позже читал и Урса Видмера, и Адольфа Мушга, и Мартина Сутера) остается только соглашаться с Шишкиным, которому в чем другом, а что касается швейцарской жизни я верю больше, чем мрачным фантазиям моего любимого Дюрренматта или героям романов и пьес Фриша с их вечным стремлением отречься от собственной личности и собственного прошлого. Но в том то и дело, что русским мало такой "райской" жизни, им хочется горения, бурь и жертв. "Швейцария - это Россия наоборот" - пишет Шишкин в вводном эссе "Уроки швейцарского", отмечая, что эти "уроки" заключаются прежде всего в приоритете интересов отдельного человека, его рода и его частной собственности над глобальными политическими или, пуще того, "духовными", прости, Господи, ценностями. И если "Россия наоборот" - это рай на земле, стало быть, "Швейцария наоборот", Россия, то есть - земной ад. Однако именно обратно в ад, из которого с таким трудом еле-еле унесли ноги, так стремятся почти все персонажи "путеводителя". И почти все, кто добрался до родимого ада, сгинули там безвозвратно - кто в царской петропавловке, а кто - таких большинство - в сталинских лагерях и застенках.

Такова суть сквозного сюжета книги. Разве что Карамзину поначалу все в Швейцарии нравится, а дальше... Скучно и противно в тихой благополучной Швейцарии Гоголю, Достоевскому, Толстому, и даже Герцену, который с семьей и приближенными живет припеваючи в бывшем поместье вдовствующей русской императрицы, а Тучкова-Огарева ("жена Герцена и Огарева", как иронично аттестует ее Шишкин - верно по сути, и все равно смешно) скромно называет роскошное имение "дачей". Ужасает их климат, ветер, какой и в Петербурге редко случается. Неуютно в Швейцарии, несмотря на полную свободу и несказанное благоволение властей, разномастным эмигрантам-революционерам, от старухи Брешко-Брешковской до анархистов, эсеров и большевиков с меньшевиками. Но более того - из 8 000 советских граждан, бежавших в Швейцарию из фашистской Германии во время войны, остаться здесь захотели, по Шишкину, человек 50, остальные вернулись в СССР, даже понимая, что их там ждет - при том, что, опять-таки по Шишкину, власти Швейцарии всем желающим предлагали бессрочное убежище. Вообще-то из армейских дневников Макса Фриша хотя бы можно почерпнуть и иного рода информацию о том, как Швейцария во время войны и сразу после относилась к беженцам, но на то Фриш и швейцарец - в отличие от русских писателей, швейцарские со своей любовью к родине никогда особо не носились, как дураки с писаной торбой, однако и бежать из нее нужным не считали, да и необходимости не было (а ведь ироническое изложение Фриша легенды о Вильгельме Телле "для школьников" - что это, если не лютая "швейцарофобия"?!).

Что касается авторского голоса - он разнообразен по стилистическому "тембру". То по-казенному сух в указаниях конкретных наименований, то лиричен, а то публицистически едок, замечая, как бы между прочим, что лидер большевиков сам не лечился у врачей-однопартийцев и друзей всячески отговаривал, а анархист Бакунин предпочитал, приглашая своих молодых последователей в ресторан, чтобы они же за него и платили. Не говоря уже о том, что многие из пламенных революционеров, борцов за трудовой народ и бомбистов-террористов упорно не желали расставаться с барскими замашками (рабочих-то среди них не было, а если случалось заехать в Женеву, к примеру, матросу с "Потемкина", так он бежал оттуда, как от чумы, не ощущая себя в своей среде) и предпочитали жить в довольстве на средства, получаемое от царской охранки, испытывая бомбы в живописных окрестностях Женевы, тогда как мирные местные обыватели терпели их, скрепя сердце - ведь русские эмигранты, студенты, политические беженцы и просто праздношатающиеся - составляли значительную часть их дохода, а доход для швейцарцев - на первом месте. Вот и вырастали из благонамеренных студенток пламенные революционерки, а вместо будущих ученых получались террористы. Обратных примеров, образцов обращения в "швейцарскую" систему ценностей, почти нет, один из них, практически уникальный, Шишкин приводит - это Лев Тихомиров, революционер-народник, раскаявшийся и до конца жизни служивший царю борьбой с революционными идеями. Ну и кто теперь помнит Льва Тихомирова? Я лично о нем у Шишкина только и прочитал. А в честь Кропоткина и Бакунина, не говоря уж о моем знаменитом земляке Ульянове, до сих пор в Москве и улицы, и станции метро называются. Ту же тему Шишкин проводит и через эпизод несостоявшейся встречи Солженицына с Набоковым, которую пытался организовать Владимир Максимов в Монтре. "Русские мойры следят, чтобы параллельные миры не пересекались даже в Швейцарии" - звучит лирический голос автора "путеводителя", и добавляет: "Режим пал. Но кто все-таки сокрушил Утопию? Борцы? Или дезертиры?" К кому себя причисляет сам Шишкин, можно и не спрашивать. Отдельной, заключительной главой выделяет он "швейцарские стихи русских поэтов", и завершает подборку Набоковым:

Средь этих лиственниц и сосен,
под горностаем этих гор
мне был бы менее несносен
существования позор:

однообразнее, быть может,
но без сомнения честней,
здесь бедный век мой был бы прожит
вдали от вечности моей.