December 17th, 2006

маски

Чингиз Айтматов "Когда падают горы" ("Вечная Невеста")

Мне приходилось слышать, что Айтматов давно в маразме, но наблюдая его недавно на книжной ярмарке Non-ficton, я с облегчением убедился: Чингиз Торекулович, учитывая возраст, в неплохой физической форме. Во всяком случае, он производил впечатление человека здравомыслящего, ну а в его писательском таланте мне, читавшему с детства практически все его книги, сомневаться повода не было:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/760297.html?nc=2

Его новый роман для меня - просто шок. Если это писал не маразматик - то графоман самого низкого пошиба. По структуре и содержанию книга просто повторяет другие его романы, в первую очередь "Плаху". С идеей "Когда падают горы" все понятно еще в начале второй главы:
"Думалось, верилось, что в конце концов истина восторжествует. Ведь она не может умереть. А значит, живи и всякий раз доказывай истину - для того и существуем, так велено свыше. Только вот что есть истина?.." - параллели с "Плахой" прямые.
С композиционой конструкцией тоже. То есть в современном плане перескается линия человеческой жизни с линией жизни персонажа-животного, а внутри текста через вставные новеллы присутствует мифологический и исторический план.

Основной сюжет связан с "независимым журналистом" Арсеном Саманчиным, выходцем из горного аила, но добившимся больших успехов в профессии. Однако не в личной жизни. После развода с женой Арсен встретил и полюбил оперную певицу, однако она, его Айдана, его Айа, предпочла опере эстраду, творческому труду - легкие заработки и слау, а самому Арсену - воротилу шоу-бизнеса Эрташа Курчала, в прошлом посредственного актера. Арсен из ревности хочет убить разлучника, и чтобы раздобыть оружие, соглашается стать переводчиком на охоте, которую для арабских миллиардеров организует в горах Киргизии его дядя. Только потом, когда уже поздно отступать, Арсен узнает, что его бывший одноклассник, прошедший Афганистан, замыслил захватить арабов в заложники и потребовать выкуп. Чтобы это предотвратить, Арсену приходится пожертвовать жизнью, хотя как раз накануне гибели он встречает в родном аиле Элес, влюбляется с первого взгляда и прощает и бывшую неверную возлюбленную, и воротилу, и арабов, и одноклассника-терорриста. Как и какими словами прописана эта сюжетная линия - уму непостижимо. Это даже не провинциальная публицистика, потому что и для провинциальной публицистики слишком примитивно, жутко многословно, а чтобы придать этому многословному примитиву видимость поэтичности, Айтматов использует характерные для фольклора, для акынского слога инверсии, в первую очередь за счет согласованных определений и обстоятельств образа действии в постпозиии по отношению к главному слову, доходя иногда до полного идиотизма и переворачивая с ног на голову даже неделимые словосочетания ("Эмираты Арабские"). Инвективы в адрес массовой ("оптовой", как называет ее герой) культуры настолько нелепо сформулированы, что не раздражают, а смешат уже одной своей стилистикой: "Массовая культура придавила его, идеалиста, так, что больше не встать... А признанным богом могущественным оказался Эрташ Курчал. Сколько у него ресторанов, эстрад, стадионов, сколько рекламных агентств и телеканалов! (...) Это он нагнал океанскую волну масскультуры и смыл его, Арсена Саманчина..." Но есть в этой сюжетной линии вещь еще более нелепая - журналистская деятельность главного героя. Из романа следует, что он - публицист, известный на территории всего бывшего СССР. Выступает на форупе "Евразии" на религиозные темы, после чего все конфессии дружно против него объединяются, в российской печати публикует нашумевшие статьи с заголовками типа "Патологическое стремление к богатству и власти" (не знаю насчет кыргызских газет, но не могу себе представить не одной российской, которая напечатала бы уже один такой заголовок, не говоря уже о том, что под ним). Впрочем, Арсен Саманчин и собственную дневниковую запись способен озаглавить так: "Незримые двери, или Формула обреченности". И ведь это не пародия, Айтматов серьезен как никогда!

ну это ладно, жизнь современного горожанина у Айтматова и раньше, в лучшие его времена, выглядела фальшиво. Но в "Вечной Невесте" и линия героя из мира природы ничуть не убедительнее. Жаабарс - снежный барс, постаревший, изгнанный из стаи, потерявший привлекательность для барсих, бродит по ущелью в одиночестве и попадает в зону внимания загонщиков, готовящих охоту для приезжих арабских бизнесменов. Как и Арсен Саманчин, Жаабарс отвергнут своим сообществом, на него объявлена охота и в итоге, оба подстреленные, они умирают в заминированной пещере в объятьях друг друга.

Мифологический план представлен рассказом о Вечной Невесте. Смелый и богатый охотник полюбил девушку из соседнего села, она ответила взаимностью, все готовились к свадьбе, но клеветники сообщили жениху, будто невеста убежала с бывшим возлюбленным. Жених в отчаянии бросился в горы и обрек себя на вечное одиночество, не в силах постичь бездны людского коварства. Узнав об этом, невеста отправилась за ним и с тех пор бродит по горам в поисках своего жениха. На этот туповатый, но считающийся поэтичным сюжет Арсен Саманчин мечтал поставить оперу, договорился с композитором, а главную партию должна была исполнить его Айа. Но Айа стала петь вместо оперных арий попсовые песенки про лимузин (причем, что особо подчеркивает выдающийся кыргызский писатель - пела она их на узбекском языке), и мечта осталась мечтой. А воплощением Вечной Невесты оказалась новая возлюбленная Арсена Элес. Впервые, наверное, вставная мифологическая новелла у Айтматова так же искусственна и неубедительна в общем контексте, как и линейный сюжет. Как ни странно, даже исторический план звучит достовернее, возможно, это самый приличный фрагмент романа. Он вводится в качестве эпилога (вместо эпилога) как рассказ "Убить-не убить", написанный Арсеном Саманчиным по итогам встречи в поезде с ветераном войны и опубликованный уже после смерти Арсена его последней возлюбленной, которая здесь, в эпилоге, фигурирует под именем Элес Жаабарсова. Герой рассказа, странноватый паренек Сергей, которого за мечтательностью все зовут Сергий (снова аналогии с "Плахой", Сергий - вариант Авдия Калистратова). Провожая его на войну, мать обращается к нему с просьбой никого не убивать, а отец - убить врага, чтобы выжить самому, и герой оказывается перед выбором - отказаться от убийства и погибнуть или убить и жить убийцей. Фрагмент "Убить - не убить" по стилистике выгодно отличается от всего остального текста, хотя пафосом и многословием тоже отчасти страдает. Но роман в целом - штука совсем неудобоваримая.

В том же издании вместе с новым романом переиздан "Пегий пес, бегущий краем моря". Начал его перечитывать - конраст потрясающий. Хотя сходство тоже заметно - но те же приемы, что в "Вечной Невесте" раздражают своей никчемностью - мифологизм, эпический стиль, инверсии - здесь создают полноценный, подлинный, зримый мир. И без всяких проповедей, вообще без примет современности. Только человек и Космос. Айтматов умел показать отношения человека с окружающим миром без лишних деталей и без лишних слов. Зачем же они ему на старости лет понадобились?
маски

Дарья Донцова в "Сто вопросов к взрослому"

- Вы хорошая мама?
- У меня хорошие дети.

Агриппина Аркадьевна хороша как всегда. И впервые на моей памяти нашелся человек, который публично огласил сумму своего гонорара за конкретную книгу. Насколько эта сумма соответствует действительности (хотя, думаю, соответствует) - не так важно, как сам факт признания, потому что любой другой, даже самый "серьезный" и презирающий "макулатуру" творец начал бы жаться и мяться, но сколько ему платят денег, ни за что не признался бы. Донцова не только призналась, но и подробно расписала формулу, по которой эта сумма вычисляется.

А я впервые обратил внимание, что на заставке название передачи пишется через предлог: "Сто вопросов К взрослому". Хотя в моей телепрограмме - без предлога, и так благозвучнее, о предлог спотыкаешься. Но раз так надо, раз так правильнее - пусть будет "к взрослому".
маски

"Уистлер и Россия" в Третьяковской галерее

Известный англо-американский художник провел детство в России, где его отец служил консультантом при строительстве московско-петербургской железной дороги. Это обстоятельство дало повод устроить выставку произведений Уистлера в контексте русской живописи рубежа 19-20 веков. По-моему, идея себя не оправдывает. Потому что вместо примера, как западная и российская живописные традиции влияли друг на друга, сопоставление обнаруживает при чисто внешнем сходстве принципиальные различия в подходах к изобразительности у Уистлера и, скажем, у "мирискусников" (ну, может, за исключением Борисова-Мусатова). Для Уистлера, по крайней мере зрелого периода, и в пейзаже (он любил писать район Челси) и особенно в портрете (как в живописных, так и в сериях гравюр) важнее вписать человека или предмет в фон, создать гармонию предмета и среды, причем гармонию чисто формальную, цветовую, у него и картины имеют музыкальные названия: ноктюрны, симфонии, полонезы. Уистлер с его внешне фигуративными и сюжетными полотнами, по идеологии своей - типичный абстракционист. А для русских художников - Крамского, Малявина, и особенно Репина с Серовым - гораздо важнее передать индивидуальность объекта, знаковые черты его характера, и одновременно - зафиксировать эмоциональное состоянии на текущий момент. Русские коллеги и современники Уистлера, сколько бы они им не восхищались - лирики. А Уистлер - дизайнер, хотя и великолепный, неповторимый в своем роде. (портрет Томаса Карлайла, женские портреты, полотна с восточными мотивами, особенно фигуры с цветущими вишнями - на самом деле изумительны). Бенуа, называя Уистлера "портным", опередившим моду, хотел сделать комплимент художнику, но оказался гораздо более точным, чем думал сам. Зато чем хороша эта выставка (ну помимо возможости увидеть самого Уистлера, привезенного из лондонской галереи "Тейт", из американских и британских частных собраний, из Эрмитажа) - большим количеством полотен тех же Малявина, Крамского и других, в постоянной экспозиции Третьяковки отсутствующих, а по такому случаю извлеченных из запасников.

Что касается русских мотивов в творчестве Уистлера - то они при всем желании прослеживаются не слишком явно. Хотя искусствоведы уверяют, что пристрастие к изображению фейерверков в ночном небе Уистлер вывез из России, где над Невой устраивали невиданные по европейским меркам салюты. Еще среди гравюр Уистлера есть одна под названием "Русская шуба", изображающая диковатого вида мужчину с бородой и в шубе нараспашку.
маски

Валентина Толкунова, юбилейный концерт в Кремле

Странно, что Толкунова, будучи в столь превосходной форме, не вписывается в ту часть старой гвардии, которая и сегодня прекрасно себя чувствует, тусуясь во всех попсовых мероприятиях, как Лещенко или Кобзон, тоже выступавшие на ее юбилее. Видимо, не хочет. Она вообще занимает какое-то непропорционально скромное место, и не только сейчас, так и раньше было - она ведь, как это ни удивительно, даже не Народная СССР, а всего лишь Народная артистка России! Хотя я застал времена, когда она если и не была первым номером среди певиц, то по крайней мере стояла рядом с Зыкиной или Пьехой, а уж Эдита-то Станиславовна не отстает от поколения внуков, да и полуживая Зыкина светится вовсю, включая рекламу. При этом у Толкуновой и новых песен немало (некоторые она даже сама пишет как композитор - старомодные, конечно, но вполне симпатичные), а уж старых хитов - видимо-невидимо, и незабытых хитов. Я слушаю и не понимаю, как вообще могли композиторы написать, а Толкунова спеть такие простенькие (все те же пресловутые три аккорда), но ни на что не похожие, совершенно невероятные вещи "Я не могу иначе" или "Поговори со мною, мама". Плюс "Носики-курносики", "Деревянные лошадки" и остальное, а еще - песенка из "Спокойной ночи малыши", в юбилее не звучавшая, и исполненная "Кабы не было зимы" из мультика "Зима в Простоквашино", большой детский репертуар - не Кобзон и не Лещенко, а Толкунова была первой в жизни певицей, для меня в том числе. Я еще застал времена, когда Толкунова участвовала в "Песне года". Пела "Ярмарку", пела "Здравствуй, сынок" - я помню, хотя эти песни в юбилейную программу она тоже не включила. Но и без того программа получилась насыщенной.

Голос у Толкуновой действительно необыкновенный, и не только вокал, она и разговаривает, как будто поет. И между прочим, отлично умеет общаться с публикой - не так раскованно, как Пугачева или Лолита, но эффект, с поправкой на специфику целевой аудитории, сопоставим. А аудитория, давно ее не видевшая и не слышавшая, идет, думая, что в последний раз: "посмотрим на бабу Валю, пока жива". Кто быстрее загнется - неизвестно еще.

Что ей мешает себя правильно подавать - непонятно, поет же она дуэтом в своем юбилейном вечере и с Гоманом, и с Витасом, а не только с Ренатом Ибрагимовым и Анатолием Ярмоленко (дуэты с Лещенко и Кобзон - само собой, тут и "До свиданья, Москва, до свиданья", и "Старый фокстрот"). Но может, после этого вечера и решится. Отмечая очередную круглую дату пять лет назад, летом 2001-го, Толкунова ограничилась закрытой клубной вечеринкой, совмещенной с презентацией диска. А теперь - Кремль. Как ни странно - практически заполненный (много приглашенных, разумеется, и билеты очень дешевые, но все-таки 6000 зрителей и задешево собрать непросто при нынешней конкуренции). Давно не видел и не слышал такого качественного сольника. Даже гости выступали не сами по себе, а непремнно дуэтом с Толкуновой, если не считать Владимира Гостюхина, читавшего симоновское "Жди меня".
маски

"Блюз опадающих листьев" реж. Александр Михайлов

Если бы всех киногероев, волей режиссеров и сценаристов живущих в высотке на Котельнической, поселить туда одновременно - пришлось бы ставить раскладушки на лестничных клетках. Только за последнее время здесь жили персонажи "Попсы", "Я тебя люблю", а ведь какую-то жилплощадь должны занимать еще и "старички", хотя бы Костик из "Покровских ворот", в начале 80-х переехавший в элитную высотку из коммуналки к своей молодой жене. Но в "Блюзе опадающих листьев" дом на Котельнической играет особую роль. Практически такую же, как Собор Парижской Богоматери в одноименном романе Гюго. Высотка и огромная квартира в ней, занимающая целый этаж - отдельное действующее лицо, едва ли не главное, а ведь в фильме есть место и набережным, и Малому Устьинскому мосту, и площади Яузские ворота. Но в центре внимания, конечно, квартира. Она вместе с подержанным, но в хорошем состоянии "мерседесом" и кредитной карточкой достается в наследство скромной библиотекарше (Евгения Добровольская) от совершенно незнакомых людей. У героини нелады с мужем, и она переезжает на Котельническую. Однако в квартире происходят странные вещи - звонки среди ночи, шум за стеной. Скоро выясняется удивительная вещь: за книжной полкой - потайные комнаты, а там за решеткой вот уже 22 года спрятан замурованный сын умерших хозяев квартиры. В 17 лет он задушил девушку, и чтобы спасти его от суда и расстрела за убийство, его отец, член ЦК КПСС, сам изолировал сына от окружающего мира, а окружающий мир - от сына. Наследница-библиотекарша вызволяет узника, больше половины жизни проведшего в укрытии без окон и дверей, но оказывается, что душитель не утратил былых навыков. Только муж, едва не ставший бывшим, спасает героиню от маньяка.

Сюжет на первый взгляд кажется идиотичным. На второй, впрочем, тоже. Отягчающим обстоятельством является тот факт, что по сценарию отца героини, джазового музыканта, в свое время безвинно расстреляли за похищение и убийство партаппаратчикова сыночка - того самого, которого отец скрывал за стеной, живого и здорового. А папа будущей библитекарши всего-то навсего играл на выпускном вечере у юного маньяка. История, развивающаяся вопреки всем законам логики и физики (героине удается разоблачить психопата после того, как она своими глазами наблюдает из окна вверенной ей высотки, как тот душит случайно проходившую мимо девушку непосредственно на лужайке рядом с домом; правда, истинное его лицо открывается ей уже после того, как она с ним успешно переспала), тем не менее затягивает. Отчасти благодаря Евгении Добровольской - не лучшая ее роль, но Добровольская слишком хорошая актриса, чтобы даже из пустышки не выудить что-нибудь стоящее. Отчасти благодаря Светлане Немоляевой, которая играет маму библиотекарши (пожилая женщина переживает смерть своего мужа, с которым прожила всего три недели, но так полюбила, что после его кончины пыталась отравиться; мужа, кстати, играет Илья Рутберг; а Юлия Рутберг - еще одну библиотекаршу). Маньяк-душитель, увы, подкачал - если я правильно прочитал мгновенно промелькнувшие титры, психа Никиту играет Илья Шмуков, но в имитации приступа ограничивается тем, что пучит глаза и рычит. Зато сама высотка на Котельнической и ее окрестности в осеннем пейзаже - выше всяких похвал, способны не сходя сместа переиграть любых актеров.
маски

"Эрагон"

Я думал, что 15-летний подросток как автор книжки - это рекламный трюк, но судя по тому, насколько все в этой истории (по крайней мере, в экранизации) второсортно - может, и правда тинейджер, начитавшийся фэнтези, сочинил. Единственный более-менее симпатичный момент за весь фильм - это когда дракончик (точнее, дракониха по имени Сапфира) только-только вылупляется из своего голубого яйца. Не то чтобы до слез, но мило. Остальное - просто ерунда, скука и откровенные заимствования. Крестьянский мальчик нашел яйцо дракона и оказался избранным, Всадником, который под руководством Джереми Айронса (он тоже всадник, только его дракон погиб, а сам он решил затеряться до поры до времени среди "мирных жителей) должен одолеть тиранию одного из бывших Всадников, захватившего власть и перебившего остальных. Для этого он зачем-то должен попасть к оставшимся мятежникам в горы, но вместо этого заворачивает в противоположную сторону, чтобы спасти еще одну мятежницу, захваченную колдуном. Это злой колдун, приспешник тирана, обманул его. А за горами, если я правильно понял, еще и эльфы живут, только их не показывают. Берегут, видимо, для второй серии, потому что колдуна убили (герой Джереми Айронса, правда, тоже погиб смертью храбрых), а тиран-то остался. Мальчика на главную роль могли бы найти и не с таким тупым выражением лица, и Джереми Айронс с Джоном Малковичем тут вообще ни к селу ни к городу.
маски

Мадам Артюр и другие

Все-таки ничто не бывает просто так и ничто не исчезает без следа. В спектакле "Мадемуазель Артюр" Жослин Турнье и пианиста Жан-Марка Туайона почти все песенки для меня оказались знакомыми, хотя принцип отбора номеров достаточно необычный: исключительно юмористические песенки фривольного содержания периода от Оффенбаха и до начала Второй мировой (в основном, хотя была, например, композиция Курта Вайля на стихи Бориса Виана). То есть стандартный набор Пиаф-Монтан-Азнавур-Далида-Матье-Дассен сюда не попадают. Но я когда-то школьником искал пластинки с песнями менее известных на тот момент французских певцов и переписывал их на кассеты, и помимо общеизвестных артистов у меня подобрались кое-какие записи Жоржа Брассанса, Катрин Соваж, Мистингет, Барбары и, конечно, Иветт Гильбер, песня которой "Мадам Артюр" дала программе Жослин Турнье название (правда, почему-то мадам превратилась в мадемуазель, может, потому что сама певица - мадемуазель, но в это я не вникал). Жослин Турнье внешне отчасти напоминает Иветт Гильбер, по крайней мере такую, какую я могу себе представить по портрету кисти Тулуз-Лотрека, висящему в Пушкинском музее, хотя манера исполнения у нее совсем другая. А после основной программы в фойе Центра на Страстном Турнье, забравшись на стул, пела уже все подряд, в том числе и мою любимую песню из репертуара Пиаф "La Foule".