October 19th, 2006

маски

Люди под лестницей ("Борис Годунов" М.Мусоргского в "Геликон-опере", реж. Д.Бертман)

Лестница - сценографическая доминанта постановки, возникшая неслучайно, но материализовавшаяся из "бесовских" сновидений Григория - одновременно и символ восхождения-падения по "вертикали власти", и метафора нравственного развития, и путь запредельного движения души, когда в финале Борис, достигший при жизни "высшей власти", отправляется еще выше ("и не уйдешь ты от суда мирского, как не уйдешь от Божьего суда"). В массовых сценах хор - безликая толпа в красном, увешанная орденами (честно говоря, не совсем понятное и кажующееся в контексте очень любопытной и цельной постановки пошловатым решение) - располагается под ступеньками этой лестницы, и оттуда простирает руки за хлебом. Оттуда же появляются на ступенях, ведущих вверх, к венчающему лестницу трону на подвижной площадке, десятки шапок Мономаха, примерить которую дано не только Борису, но и Самозванцу, и обреченному царевичу Феодору Борисовичу.

Самым загадочным персонажем здесь становится не благообразный и сравнительно молодой Борис (исполнителям заглавной партии - плюс-минус 30, сегодняшнему, Алексею Тихомирову, так и вовсе 27), а уродливый, немытый-нечесаный, весь в бородавках, облаченный в полном смысле в отрепья, чесоточный Самозванец, он же Юродивый. В предпоследней сцене у Василия Блаженного Григорий, неузнанным пробравшись в Москву впереди идущего на Россию польского войска, юродствует, напоминая Борису об убиенном царевиче Димитрии. Смысл этого режиссерского хода я не понял, и вообще поведение героев вызывает много вопросов: внутри концепции довольно стройной и логичной на уровне персональных микро-сюжетов происходит нечто совершенно непонятное - царевна Ксения то заходится в плаче по умершему жениху-королевичу, то вдруг, без всякого перехода, начинается радоваться и хохотать вместе с братом, рассматривающим карту русского государства на подкладке царского облачения, то снова бьется в истерике; иезуит Рангони оказывается любовником Марины Мнишек, причем если со стороны Мнишек такое "легкое" поведение еще объяснимо (она все-таки девушка циничная и единственное, что волнует Марину - власть), то страсть к ней со стороны Рангони плохо сочетается с его же фанатичным стремлением связать Марину с Самозванцем, при том, что для лично для самого Рангони, если не брать в расчет его политических целей, перспектив этот союз не оставляет никаких; проститутские повадки шинкарки в корчме на литовской границе тоже вполне объяснимы в целом, но опять же, если присматриваться к деталям, то что за упражнения она выделывает с морковкой, еще можно дофантазировать, но что с капустой - дело темное.

Все это тем более досадно на фоне интереснейшей (хотя и очень спорной с точки зрения вокала) концепции образа Самозванца-Юродивого, в котором соединяется юродство и лукавство (причем то самое, что от Лукавого), знание тайных истин и профанация этого знания до очевидного уродства (собственно, "юродивый" - это старославянский фонетический вариант исконно русского слова "урод"), буквальной грязи ("нечистый"). Простодушная святость и непристойное шутовство как две стороны человеческой природы соединяются не только в образе Самозванца - бродяга-инок Мисаил заваливается с братом Варлаамом пьяный в корчму не только с крестом на груди, но и в дурацком, шутовском колпаке. Да и обезличенная толпа - предпоследняя картина и вовсе перемещает действие в банную парную, где на превратившихся в пологи ступенях, в задымлении, за взмахами березовых веников люди с затянутыми полупрозрачной тканью лицами и вовсе сливаются в аморфную массу - тоже статисты исторической трагикомедии.
маски

"Век невинности" реж. Мартин Скорсезе, 1993

Поразительно, что действие здесь происходит там же и примерно в то же время, что и в "Бандах Нью-Йорка", хотя внешне - просто другая планета. Светское общество, старающееся быть еще более светским, чем аналогичное европейское, роман героев Дей-Льюиса и Пфайфер, она замужем, но ушла от мужа-европейца, он свободен, но собирается женится и женится, она возвращается в Европу к мужу, он живет с женой, и растит сына, и жена с сыном знают, что все эти годы он любит другую женщину, а когда жена, прожив счастливо в браке, умирает, он, уже почти 60-летний старик, попадает с сыном в Европу и, имея возможность снова увидеть любовь своей жизни, избегает встречи. Я очень хорошо понимаю, почему. Вообще, как это ни странно, по-моему, это фильм о счастливой семейной жизни и его финал я готов расценить как хеппи-энд.