September 23rd, 2006

маски

«ЯрМо. Contra et Pro» по Ярославу Могутину, реж. Юрий Васильев, СПб (фестиваль "Новая драма")

Сложность в том, что Могутин - личность одиозная, легендарная и мифологизированная (а если не бояться штампов, то и "культовая"), и в этом качестве он, безусловно, интереснее, чем любая его творческая продукция. Поэтому обращаясь к ней, читатель и зритель, а тем более режиссер и актер, почти неизбежно вынуждены иметь дело не с конкретным текстом (словесным или визуальным), а с мифом о нем, по-другом просто не получится. Но невозможное возможно: из разрозненных текстовых фрагментов, в которых поэзия неотделима от порнографии в прямом и переносном смысле первой и последней, из монологичной речи нарочито (а может и натурально) безграмотной, перемежающейсястранноватыми стишками, звучащими на фонограмме в исполнении детского голоса, рождается спектакль целостный, лаконичный и сильнейший по воздействию на психику.

Такого класса актерской игры, такой энергии, обнаженной искренности и виртуозного мастерства (в том числе владения телом, лицом, голосом) я не давно не видел - не помню, когда и где в последний раз, может быть, у Жолдака. А пластическое решение настолько удачно, что его можно показывать и отдельно от текста - тогда оно достойно премии как спектакль современного танца.

Но что для меня самое принципиальное - в этой постановке о жестокости и уродстве совсем нет жестокости и уродства, спектакль красивый и поэтичный, но не так, как это понимают, скажем, в Театре Луны или в школе акварели Сергея Андрияки, а по-настоящему. Несмотря на мат и какую-никакую обнаженку (впрочем, на фоне текстов, наполненных матом, вид молодого актера сначала в цветастых шортиках, а потом в стильных белых трусиках, этот текст играющего - это даже не эротика, это как-то просто по-детски мило). "ЯрМо" - совсем не революционный спектакль по форме, можно даже сказать, традиционный, но при этом - по настоящему эпатажный, что сегодня просто невероятно: любое бесталанное ничтожество пытается удивить публику, а бесталанных ничтожеств так много, и удивлять они стараются понятно и предсказуемо чем - поэтому в результате уже не осталось ничего такого, чему можно было бы удивляться. А "ЯрМо" - это удивление в течение часа нон-стоп, если не шок. В контексте тотально фарисейской (при внешней броскости и отсутствии сдерживающих факторов) "новой драмы" такая откровенность - откровение (взять хотя бы фрагмент "Не могу себя представить...). Очень просто тупо продемонстрировать, как безобразен человек, как бессмысленна и жестока его жизнь: включай диктофон и записывай диалоги и монологи (геев, менеджеров, проституток, шахтеров, врачей, телевизионщиков, да хоть самих драматургов), потом расшифровывай, выбирай самые удачные куски, складывай их вместе - и пьеса готова. Преодолеть жестокость и безобразие, причем не обманываясь насчет того, что не все в мире как будто не так плохо, и не искать ужасу оправданий, а сконструировать искусственный безупречный кошмар, отталкивающий не внешней формой, а самой своей сущностью - страшно трудно и в полной мере, наверное, невозможно. Но попытка сама по себе, тем более, такая редкая и неожиданная - великолепна.

Я так подумал - нет, я готов изменить свое мнение о самих текстах Могутина, но при ограниченном их применении в них можно все-таки обнаружить некоторую прелесть. К примеру:

Где мы есть - там пиздато,
Где нас нет - там хуево...

Надо запомнить.
маски

праздник, который всегда где-то неподалеку

Шел по Большой Бронной и удивлялся невиданной в этих краях автомобильной пробке. Кое-что прояснилось, когда я проходил мимо синагоги - она, обычно безлюдная, если не считать охранников, своей славянской внешностью способных конкурировать с солдатами Кремлевского полка, была полна людей и светилась огнями, а улица - запружена здоровенными и, надо полагать, дорогущими машинами. Но я торопился в ресторан Дома Актера на 10-летие антрепризы Леонида Робермана "Арт-партнер XXI век", поэтому выяснять, в чем дело, не стал.

Дело выяснилось на банкете. Прохожу через зал с бокалом шампанского - меня окликает из-за своего стола Клара Борисовна Новикова.
- Что пьешь?
Я показываю, что шампанское.
- А я вот водочку, выпей со мной - говорит прекрасная Клара Борисовна. - Сегодня - еврейский Новый год, а это праздник для всех: день рождения Адама.
Я крайне смутно представляю себе принципы ортодоксального иудейского летоисчисления, но почему бы мне не поверить обожаемой Кларе Борисовне? Я поверил. А она добавляет:
- У меня скоро - большой юбилей. Я тебя заранее приглашаю!
Я не нашел ничего лучше, как сказать:
- Я и предыдущий ваш юбилей хорошо помню.
На самом деле - помню, отличный был юбилей, концерт в "России", банкет в "Метрополе", причем спустя два месяца после настоящей даты дня рождения - Клара Борисовна пыталась мне доказать, что это не так и прошлый свой юбилей она отпраздновала своевременно, на что услышала от меня еще и "Вы просто подзабыли!", подумала и заметила неуверенно: "Ну я имею право..."

Тут звонит мне на мобильник Рodruga, празднующая свой день рождения, и приглашает меня отправиться прямо сейчас в клуб. Очень настойчиво (она чем больше выпьет, тем настойчивее становится), говорит, что у нее жутко много денег, и она не то что готова мне поставить в "Трех обезьянах" банку пива, которую проспорила еще в июле по дороге на "Славянский базар" в Витебск, но купит мне этого пива столько, что я в нем утону.

Получается, что всюду праздники, и универсальные, и частные. И я на этих праздниках иногда вроде бы даже желанный гость. Но почему-то у меня не возникает ответного желания в них участвовать. А даже если формально участвую - не включаюсь в общее веселье и радости не испытываю. В лучшем случае я радуюсь за людей, которые мне симпатичны.

И все-таки, не откликнувшись на призыв Podrug'и и раньше времени покинув робермановский банкет, в последний момент до закрытия метро я успел встретиться на Новом Арбате с Hugh person и подарить питерский сувенир.

У Славомира Мрожека есть пьеса "Гулянье" (в другом варианте перевода - "Забава"). Ее герои - трое парней, которые собираются хорошо погулять на свадьбе, но придя в гости, не обнаруживают не свадьбы, ни других гуляющих. А когда они после философских споров, перебранок и попыток самоубийства умолкают и прислушиваются, то до них доносятся музыка и песни со свадьбы, которую гуляют в соседней деревне.
маски

1000 лет на 25-м этаже:

конкретика и символика образа города в песне группы "Корни" "25 этаж" в контексте культурно-мифологической антиномии Москва-Петербург/Ленинград в русской поп-лирике.

(Довольно давно написанный текст, точнее даже, скомпилированный из нескольких различных записей по конкретным поводам, неоднократно дорабатывался и дополнялся, а сегодня в свете моего путешествия из Москвы в Петербург и обратно, показался мне снова актуальным)

Collapse )
маски

Михаил Швыдкой в "Сто вопросов взрослому" (ТВЦ):

- Как бы вы себя повели на утопающем "Титанике"?
- Надо помнить, что мы все живем на утопающем "Титанике".

Швыдкой на все вопросы ответил замечательно, хотя вопросики, как всегда, были те еще:
- Я нравлюсь одной девочке, а она мне нет, как ее отшить покультурнее?
- Вы когда-то показали по телевизору кассету с Юрием Скуратовым. Он после этого с вами здоровается?
- Почему в России все, что связано с культурой, называется неприличным английским словом "фак"? (строго говоря, конечно - "факк", но на слух это воспринимается одинаково, так что вопрос - супер, на пять баллов).
И ни один человек в студии (на моей памяти такое впервые) не упрекнул его по окончании встречи в неискренности.
А мне все-таки передача не очень понравилась. Приторная какая-то, и приглашение мальчика посидеть на коленках со стороны Швыдкого было, по-моему, излишним - получилось совсем уж в духе "Ленин и дети".
маски

«Ореn Circle» Autobiografical improvisation, Литва, Вильнюс,

Lithuanian Theatre and Music Academy, THEATRE LABORATORY "OPEN CIRCLE",
реж. Аидас Гиниотис (фестиваль "Новая драма")

Несколько студенто Вильнюсской консерватории играют "автобиографические импровизации" - между поставленными кругом ("открытый круг") стульями разыгрывают сценки и рассказывают, в основном на английском, иногда переходя на литовский, а изредка и на русский, истории из детства, не знаю, вымышленные или реальные, меня это меньше всего волнует.

Истории самые обычные: про мальчика, который ходил к своему другу, сыну коммерсанта, играть в комьютерные игрушки, пока мама друга сказала ему: "больше к нам не приходи; про догонялки и детские поцелуи, и дальше, чем взрослее, тем серьезнее - преждевременная смерть родителей, влюбленности, молодежные разборки, катастрофы. Есть моменты пронзительные: девочка находит в шкафу траурное платье, предназначенное для умирающей от неизлечимой болезни матери. Есть забавные - их много. Есть проходные. Но замечательно подобранные и скомпонованные - таким образом, чтобы интересно было не только самим артистам, но и зрителям тоже.

И никаких спецэффектов, нет ни декораций, ни даже музыкальной фонограммы - то и другое участники действия изображают сами, своими телами и голосами: скрип входной двери, шум машин, капли дождя (в соответствующем эпизоде актеры, не занятые непосредственно в действии, стучат пальцами по пластиковым частям стульев, на которых сидят), а один из юных актеров, самый симпатичный в группе, изображает (тоже очень просто: становится на стул и поднимает вверх руки) старую башню в центре города, которая в финале спектакля "рушится", как рушится детство, казавшееся вечным, как рушатся иллюзии, как рушится жизнь человеческая. Это - театр. Можно подобрать эпитеты, которые обычно считаются уничижительными, хотя на самом деле вовсе таковыми не являются (наивный, студенческий, любительский). Но с эпитетами или без них, это - театр. И вчерашний спектакль "ЯрМо" - театр. Прийти в театр и найти там театр - редкая удача. Обычно даже то, что я наблюдаю из окна троллейбуса, имеет к театру большее отношение, чем то, что я почти каждый день вижу на театральной сцене.