September 18th, 2006

маски

"Сны" И.Вырыпаева, Teatr Ad Spectatores (Вроцлав ), реж. Агата Куциньска (фестиваль "Новая драма")

Персонажи авторских снов в моменты, когда на них падает свет, произносят тексты о красоте, свободе, любви, смерти, постепенно от монологов переходя к подобию диалога. По композиции спектакль почти точно соответствует структуре "Play" Беккета, только персонажей не трое, а четверо, сидят они не в урнах, а в стеклянных ящиках, и не говорят хором. Но главное - это кукольный спектакль. И это еще один вариант, как плоский философический сюр, которого за сто лет с лишним написаны рулоны, можно взять за основу и придать ему сколько угодно новых измерений. То, что делают с нашей "новой драмой" поляки, в России я не видел никогда.

Надеюсь, мне не будет сниться тот человечек с веревочными ножками, карабкающийся на присосках по вертикальной стене из оргстекла.
маски

"Одержимость" реж. Энн Тернер

Софи, немолодая замужняя женщина, известный иллюстратор детских книжек, похоронила мать, у нее срочный заказ, проблемы с мужем и помрачение рассудка: ей кажется, что молодая симпатичная помощница мужа Мара преследует ее и строит козни. После мучительных для всех разборок выясняется, что Мара - дочь Софи от неизвестного отца, зачатая по пьяной лавочке в Нью-Йорке, откуда Софи увез в Австралию ее строгий отец, и брошенная ею в приюте. Мать и дочь пытаются убить друг друга - сжечь заживо в подвале. Но кровные узы и родственные чувства берут верх над ненавистью и мстительностью.

Фильм, если верить программе, совсем свежий, 2006 года, в роли Софи - Сьюзан Сарандон, ее мужа играет Сэм Нил, и странно, что его даже не пытались выпустить в прокат, а сразу показали по телевидению, да еще по ТВЦ. Конечно, киношка так себе, не шедевр, ужасна предфинальная сопливая сцена, в которой мать и дочь рыдают друг у друга на груди, после чего следует уж совсем невнятный финал, окончательно запутывающий, кто кому мать, сестра и дочь. Тем не менее - в прокате и более бестолковые фильмы идут.
маски

буйные антифашисты -

- это часть государственного плана по дискредитации самих идей антифашизма? Или просто в России что фашисты, что антифашисты - все одинаковые?
маски

***

Папа Римский процитировал средневековый текст - и прогрессивная общественность требует от него извинений и за свои слова, и за всю историю католической церкви. Мусульмане по всему миру в ответ жгут храмы и убивают католических монахов, но ислам - это самая мирная религия, просто молодая, у нее болезни роста. Интересно, а вообще предполагается, что кто-нибудь из немусульман доживет до момента, когда ислам станет "зрелой" религией и полной мере сможет воплотить свои мирные идеалы?

Но самое удивительное, что воспоминания об убитом изобретателе ГКО - готовые жития святого великомученика. Особенно трогателен Чубайс.
маски

Виктор Пелевин "Жизнь насекомых"

Каким хорошим детским писателем был Пелевин, пока не уверовал в свои творческие силы и не решил стать самозванным Мессией русской литературы, да еще с иронической фигой в кармане... "Жизнь насекомых" - это, даже если не прослеживать хронологию пелевинского творчества, диалектика переходного периода от "Затворника и Шестипалого" к "Священной книге оборотня". Персонажи - еще насекомые, но ужеантропоморфные, погруженные в постсоветскую социальную реальность, а главное - живущие во вполне человеческом мире (в том числе и среди надоедливых "настоящих" насекомых). Распределение по типажам более чем предсказуемое: комары-бизнесмены (вполне естественно для Пелевина - криминальные бизнесмены), отец и сын скарабеи, конопляные клопы-наркоманы, мать-одиночка - муравьиха Марина, ее беспутная дочь, муха-проститутка Наташа (имя как имя), роющий из России в Америку, а потом на поверхность, где уже не надо будет рыть, таракан Сергей, и самый трогательный персонаж - мотылек Митя, вместе с другом-двойником Димой размышляющей о природе света и способах его достижения. С линией Мити связана основная философская линия этого состоящего из связанных сюжетно и через лейтмотивы глав-новелл портретно-биографического плана:

"- Вся жизнь ночного мотылька... и есть секунда, которую он тратит, чтобы попрощаться с темнотой. К сожалению, ничего, кроме этой секунды, в мире просто нет. Понимаешь? Вся огромная жизнь, в которой ты собираешься со временем повернуть к свету, на самом деле и есть тот единственный момент, когда ты выбираешь тьму.
(...)
- А если я хочу перестать выбирать тьму? - спросил Митя.
- Выбери свет, - сказал Дима.
- А как?
- Просто полети к нему. Прямо сейчас. Никакого другого времени для этого не будет."
(Суть этого диалога, происходящего в главе "Памяти Марка Аврелия", проясняется в последней, предшествующей "Энтомопилогу", в котором в липучке гибнет Наташа, главе "Второй мир" - там Митя сражается с собственным трупом).

Философски (если эта категория всерьез применима к "священным" писаниям Пелевина) "Жизнь насекомых ближе всего к "Чапаеву...". Свобода как Ничто и Ничто как Свобода и на категориальном уровне, и на уровне символика-метафорическом в "Жизни насекомых" и в "Чапаеве..." обыгрываются с очень незначительными вариациями. Образ "Магадана духа" (глава 8 "Убийство насекомого") - очевидно эстетически родственный "Внутренней Монголии", хотя содержательно противоположный ему: "... Есть где-то такой особый город, куда никто просто так не попадает. (...) И время по другому течет: тут один день проходит, а там - несколько лет. Так сказать, советская Шамбала наоборот. Но вход в нее то ли под землей, то ли в воздухе, этого я не понял".

Псевдовосточный философский антураж, в свою очередь, как и в более поздних книгах Пелевина, накладывается на псевдокультурологические (зваведомо абсурдные, что снимает с автора всякую ответственность в недостатке образования или неверных трактовок научной методолгии, которой он оперирует как бы в шутку - но с вполне серьезными намерениями) штудии по поводу любых социальных клише. Как в "Поколении П" этимологию "лавэ" Пелевин возводил к английскому варианту термина "либеральные ценности", так здесь он обыгрывает, например, созвучие формул "третий Рим" и "третий мир".

Что касается поэтики романа, то именно на материале "Жизни насекомых" удобнее всего наблюдать, как из яйца философских сказок для советских подростков вылупляется личинка будущего Пелевина-властителя дум, как окукливается, но еще не разворачивает крылья во всей красе (это будет в "Поколении...", в "ДПП" и в "Священной книге...") Пелевин-"постмодернист". В отличие от ранних новелл, здесь Пелевин уже пытается играть с разнородными контекстами - от фольклорно-мифологических (главный корпус приморского пансионата, вокруг которого локализовано пространство романа, как бы повернулся "к морю задом по команде безумного Иванушки") до персонажа кошмарных снов любого постмодерниста - Набокова ("по нежному загару того особого набоковского оттенка, которым кожа покрывается исключительно на других берегах"). А главным и определяющим стилистику прозы Пелевина художественным приемом становится растиражированный западными постмодернистами задолго до того, как Пелевин освоил азбуку, противоестественное для традиционной реалистической прозы сочетание в одном контексте принципиально несочетаемых элементов, причем не просто противоположных, а именно разноприродных, и, что характерно для "ДПП" и "Священной книги", сексопатологического характера образов. Образцово-показательный пример - поэма "Памяти Марка Аврелия", выпущенная в свет мотыльком Митей на бумажном самолетике:

(...)
3. Но тоска очищает. А испытывать счастье осенью - гаже,
Чем напудренной интеллигентной старухе дават минет.
(...)

Если в "Чапаеве..." соц-артовское освоение литературного мифа становится структурообразующим для романа в целом (причем дело не только в Чапаеве, но и, например, в образах Жербунова и Барболина, фамилии которых Пелевин явно вычитал на мемориальной доске одного из зданий четной стороны Тверского бульвара, посвященной октябрьским боям 1917 года), в "Жизни насекомых" оно - только "гарнир", но важный. В главах, посвященных муравьихе Марине и непутевой дочери ее Наташе, приводится квази-культурологический (ну совсем как у меня в "Философии поп" - и отчего я не Пелевин? скромный я, поэтому наверное) анализ "Судьбы барабанщика" Гайдара, где она сопоставляется с романами Юкио Мисимы и Достоевского. Попутно пинает и литературных конкурентов, упоминая вскольз авторов альманаха "Треугольный хуй" Всуеслава Сирицына и Семена Клопченко-Конопляных.

Помимо "высокого" культурного контекста, для Пелевина в качестве очень важен и "низменный", попсовый. В эпиграф он выносит стихи Бродского. А завершает "Энтомопилог" текстом песенки "Лето" из репертуара группы "Мираж" (Нет, ну почему же я все-таки не Пелевин?)

Только в "Жизни насекомых" игра с контекстами пока еще поверхностна, ненавязчива и не принципиальна для сути книги. Суть "Жизни насекомых" - ближе к "Затворнику...", чем к "Оборотню...". Пелевин, при всех заморочках, пока еще наивный моралист, не вождь и учитель "поколения П", а дитя того поколения, которое, как сказал один мой невзаимный френд, "выросло на книгах братьев Стругацких". Хороший был бы детский писатель, если б не оказался оборотнем в литературных погонах.