September 5th, 2006

маски

"Астерикс и викинги" реж. Йеспер Меллер, Стефан Фелдмарк

Мультяшные галлы Астерикс и Обеликс, своими нарисованными физиономиями отдаленно напоминающие киногероев Клавье и Депардье, пытаются перевоспитывать сына своего вождя. Паренек вырос в столице, изнежился там и не хочет превращаться в грубого мужлана, предпочитая хипповский хаер, пидорскую маечку, пацифизм, вегетарианство и общение с помощью почтовой голубки по кличке Эсэмэска. Тем временем где-то на севере в семье вождя разбойников-викингов подрастает девочка, мечтающая о боевых походах за моря наравне с остальными воинами племени.

Сюжет мультика, вообще-то, строится на том, что викинг-шарлатан хочет женить своего сына-имбецила (с лицом русского бандита из голливудского боевика, к чему у французских мультипликаторов имелись некоторые культурологические основания: слово "русь" вообще по одной из версий обозначало название варяжского племени) на дочке вождя по имени Абба (в русской версии ее озвучивает Дарья Мороз, а остальные роли - Сергей Степанченко, Александр Семчев и другие). А чтобы потом вождя угробить и передать власть сыну, придумывает чересчур хитроумную интригу: мол, викинги могут научиться летать, если узнают, что такое страх, потому что страх окрыляет, но так как страх викингам неведом, им надо похитить трусишку-галла, чтобы он научил их страху, а следовательно, и полету. В результате экспедиции, естественно, между женственным южанином и мужественной северянкой завязываются романтические отношения, которые в результате и уносят их в прямом и переносном смысле под облака, оставляя имбецила и его папашу с носом.

Но главная прелесть - не в сюжете, не в забавном антураже (тут "Астерикс и Обеликс" очень похожи на ироничные диснеевские фантазии на темы рыцарского средневековья) и даже не в том, как через него раскрывается феноменология страха, а в неожиданном открытии, что гендерные тенденции современной гламурной субкультуры в приложении к дохристианским цивилизационным моделям выглядят менее анекдотично, чем в своем аутентичном варианте. Короче, прикольный мультик.
маски

Та-ра-ра-бумбия ("Евгений Онегин" П.Чайковского в Большом театре, реж. Дмитрий Черняков)

"Татьяна, передав няне длинную предсмертную записку в стихах, кончает самоубийством от неразделенной любви к Онегину, который, в свою очередь, питает безответную страсть к Ленскому; юный поэт Ленский, раздраженный приставаниями старого пидараса Онегина, вызывает его на дуэль, которая трактуется в постановке как метафора неудачного изнасилования - никто не гибнет. Годы спустя в Москве, сверкающей неоновыми огнями, на элитной гей-вечеринке Онегин встречает слегка возмужавшего, но в то же время расцветшего Владимира Ленского вместе с его "спонсором", старым Греминым, который ввел его в свой круг и даже познакомил с испанским послом. Чувства вновь вспыхивают в Онегине и он опять подбивает клинья к Ленскому. Пройдя через многие испытания, устав продаваться за деньги и карьеру, Ленский растроган искренним и бескорыстным чувством Онегина, но понимая, что без "спонсорства" Гремина ему не удержаться в столичной тусовке, вновь, на этот раз с сожалением, вынужден отклонить ухаживания Евгения." -

- это я когда-то под впечатлением от прошлогодней "Аиды" Чернякова, собравшей впоследствии все возможные "Золотые маски", пытался позлобствовать на тему, как бы триумфатор поставил другие классические оперы, в том числе "Онегина" - в том анекдотическом духе, что мол, "до Чернякова Онегина так еще никто не ставил":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/292125.html?nc=16

Видимо, таких попусту злобствовавших было много. Во всяком случае, в журнале "Афиша" (боевом листке всего нового и прогрессивного - Чернякова в прошлом году они давали даже на обложку) накануне премьеры писали: "Главные прогнозы, который удалось собрать Чернякову, такие: Онегин с Ленским будут пидарасы, действие будет происходить на помойке или, на крайний случай, у ларька с пивом, Татьяна будет писать письмо эсэмэской, ну и, конечно, все будут голые".

После гастролей новосибирской "Аиды" прошло чуть меньше полутора лет. За это время в Москву успела приехать еще и черняковская постановка "Тристана" Вагнера из Мариинского театра, на которую "маскопад" уже не обрушился, хотя в паре номинаций ее все же отметили. И вот новый "Евгений Онегин" в Большом театре готов - кушать подано.

Collapse )
маски

"Школа злословия" с главной хранительницей Третьяковки

Екатериной Селезневой понравилась очень. Впервые за много выпусков мало того что ведущим не удалось сделать памятное видео на фоне поверженного героя, но наоборот, гость студии посадил тетенек в лужу. Причем такой гость, точнее, гостья, от которой никак нельзя было этого ожидать. Вот Сванидзе в прошлом выпуске сразу сдался и позволил (возможно, впрочем, только из галантности) тетушкам устроить фрик-шоу на религиозно-политическую тематику, которое мне, кстати, очень понравилось. Но с хранительницей музея тетя Таня с тетей Дуней не рассчитали сил, выглядели неубедительно, а под конец просто жалко.

Хотя вообще я Авдотье Андревне и Татьяне Никитишне сочувствовал: я ведь их максималистский подход на самом деле разделяю. Выводы для себя делаю другие - но по типу мышления их "черно-белое" видение мира вообще и искусства в частности мне ближе (при том, что я допускаю разногласия по вопросу, что есть белое, а что - черное), чем музейно-хранительское благодушное приятие всего и вся.
маски

Владимир Набоков. "Память, говори!". Интервью 70-х годов

После "Прозрачных вещей" и "Смотри на арлекинов!" читать воспоминания Набокова смешно и странно - уже ни одному слову не веришь. Тем более, что автор задним числом продолжает играть в уже ставшие привычными игры: поносит Фрейда и советскую власть (приписывая последней даже те прегрешения, в которых она невиновна, в частности, говоря, что его поместье сожгли после революции большевики, тогда как на самом деле - немцы во время войны), устраивает запоздалые, когда почти все враги сошли в могилу, разборки с эмигрантской братией (обвиняя ее одновременно в антисемитизме и сочувствии фашизму, с одной стороны, и в просоветском "национализме", особенно послевоенных лет - с другой; сам Набоков при этом остается последовательным юдофилом, что и немудрено при жене-еврейке и издателях-евреях; ну и завзятым американофилом, конечно), занимается восстановлением собственной генеалогии, причем таким образом, чтобы можно было проследить контекстуальные культурологические связи предков Набокова по всем линиям с сюжетными мотивами его романов (например, подчеркивается, что дальним свойственником, правда, некровным, но автора это не смущает, поскольку необходимо для концепции, Набокову приходился фон Клейст, влюбившийся в 12-летнюю дочь своей подруги, или, как намекает автор, больше, чем просто подруги, а уж эта подруга была из числа предков Набокова), подчеркивает свою внерелигиозность, что тоже отделяет его от основной массы "белоэмигрантов" (впрочем, категорию "Бог" в своей поэтической космологии Набоков беззастенчиво подменяет категорией "Автор") и множит двойников, чужих (описывая реальных людей под вымышленными именами и фамилиями, причем одного и того же человека - порой под несколькими псевдонимами поочередно), ну и собственных, конечно (Вивиан Дабл-Морок и другие).

Главная тема внешнего, повествовательного плана, конечно - детство: поездки на средиземноморское побережье, Петербург и Большая Морская, 47, няньки и гувернеры, но прежде всего - усадебный быт, ловля бабочек. И первая любовь - это особая тема и особая игра, учитывая, что Набоков дает своей юной избраннице имя Тамара, которое использовал в романе о первой любви своего двойника ВВ из "Арлекинов", проецируя этот вымышленный роман на свой реальный дебют "Машенька", тогда как на самом деле девочку звали Валентина Шульгина, она же Люся (так в комментариях Ильина, у тут я окончательно теряюсь в догадках, почему Валя - это Люся) - так или иначе, а именно ей посвящено одно из моих любимых издавна стихотворений Набокова о кипарисах-монахах, в заглавие которого вынесено посвящение, повторяющее мои собственные инициалы - В.Ш. (впрочем, тоже наполовину вымышленные). Еще составление шахматных задач (причем именно шахматная задача была первой публикацией Набокова в СССР - в специализированном журнале для шахматистов в 1986 году с предисловием Фазиля Искандера). Прогулки с сыном Дмитрием. Первые поэтические опыты.

А лейтмотив внутренного, содержательного плана - природа памяти и времени. С постоянным отсылом к заключительно части "Ады" и теории Ван Вина (еще один фантомный двойник Набокова). Тут Набоков строит метафоры иногда точные и внятные, иногда поэтически громоздкие и поглощающие сами себя. Пример первого случая - начало 14-й главы:
"Спираль - одухотворение круга. В ней, разомкнувшись и раскрывшись, круг перестает быть порочным, он получает свободу. Пришло мне это в голову в гимназические годы, и тогда же я придумал, что гегелевская триада (столь популярная в прежней России) в сущности выражает лишь природную спиральность вещей в отношении ко времени".

Эта "теоретическая" метафора обретает плоть в практическом применении к описанию прогулок маленького Дмитрия Набокова по пляжам Лазурного берега, где он ищет оставшиеся от древней цивилизации черепки-осколки, как когда-то искал маленький Набоков, а до него - его предки, и эти кусочки в фантазии мемуариста складываются в целостный мозаичный узор их общего родового прошлого.

Или рассуждения, тоже метафорические, на еще более общие, чем категория времени, темы бытия:
" "Борьба за существование" - какой вздор! Проклятие труда и битв ведет человека обратно к кабану, к хрюкающей твари, одержимой поисками еды! (...) Пролетарии всех стран, разъединяйтесь! Старые книги ошибаются. Мир был создан в воскресенье" (глава 15-1).

Хотя при всей выспренности и вычурности метафор фундаментально-метафизического свойства Набоков совсем не брезгует презренной простотой - и не только в своей желчной иронии по отношению к советскому строю на уровне Омск-Томск-Бомбск (что опять же немудрено - для автора "Человека из СССР, насколько я понимаю, до сих пор засекреченного в американском набоковском архиве - я в свое время читал только перый акт, русскоязычная копия которого была опубликована еще в 1920-х годах в эмигрантской прессе), но и к феномену русской жизни в целом. К примеру, в той же 14-й главе: "Документы", как уже было сказано - плацента русского человека" (это по поводу "нансеновского" паспорта, который русским эмигрантам выдавала Лига наций и с которым вроде как у бедняжек было много проблем, хотя сам Набоков вроде бы имел паспорт более приличный).

Есть, правда, один момент, в котором вымышленная и вспоминаемая реальности Набокова (при том, что их в принципе трудно разграничить, особенно в самых ранних и самих поздних романах) категорически не совпадают. Как ни странно, он касается восприятия гомосексуальности. В своем художественном мире Набоков - последовательный гомофоб, причем без всяких скидок на нетождественность категорий Писатель-Автор-Рассказчик-Герой (к примеру, ни в одной из этих ипостасей Набоков не позволяет себе ни малейших антисемитских намеков, в его романах они допустимы только в устах глубоко несимпатичных Писателю-Автору-Рассказчику-Герою персонажей, в том числе пришельцев из советского мира, тогда как неприязненные выпады по отношению к гомосексуалистам встречаются сплошь и рядом). В то же время из некоторых намеков, попадающихся в слепящей тьме его мемуаров (напрямую не говорится об этом нигде) можно сделать вывод, что и родной брат Набокова Сергей, умерший в начале 1945 года в немецком концлагере, и его дядя по отцу, проживший всю жизнь дипломатом в Лондоне, были гомосексуалистами. Может, это только один из вариантов трактовки таинственной и многозначительной недосказанности, которой окружает Набоков личную жизнь этих персонажей своих воспоминаний (хотя обо всех прочих рассказывает в этом плане охотно и подробно, в деталях), но так или иначе, в мемуарах он себе не только не позволяет неприязненного ерничества по отношению к гомосексуалистам (которое присутствует и в "Прозрачных вещах", и в "Арлекинах", а в "Под знаком незаконнорожденных" так и тем более, и это только если говорить о книгах, которые я читал), но и обращает пристальное внимание на, казалось бы, совершенно незначительный факт, говоря о своем отце, демократе и юристе:
"В той же статье [речь идет о работе В.Д.Набокова "Плотские преступления, 1902 год] он демонстрирует очень либеральный и "современный" подход к разного рода аномалиям, кстати, создав удобное русское слово для обозначения "гомосексуала" - "равнополый" (глава 9-1).
Если продемонстрированный мной подход к пониманию этих моментов верный, то это заодно объясняет еще и патологическую ненависть Набокова к Фрейду (объясняет с фрейдистских позиций, разумеется). Однако тут же, в предшествующем пассаже, вновь дает задним числом отсылку из прошлого своего рода в свои будущие на тот момент (а на момент создания мемуаров уже изданные) романы: "...Отец обсуждает - отчасти пророчески, в некотором странном смысле - случаи (имевшие место в Лондоне) когда "девочек в нежнейшем возрасте, т.е. от восьми до двенадцати лет, отдавали в жертву сластолюбцам".

Вообще, когда заходит речь о вещах не отвлеченных, а интимно важных для него, Набокову вдруг отказывает его всепроникающее эстетство. Это особенно показательно, когда он осознанно избегает даже упоминания в мемуарах фамилий террористов, убивших его отца, пытавшегося своим телом закрыть от покушавшихся Милюкова. А между тем фамилия одного из убийц - Шабельский-Борк, и невозможно представить, чтобы Набоков (!) при других обстоятельствах не воспользовался бы очевидной возможностью обыграть совпадение фамилии террориста-монархиста с фамилиями двух самых неприятных персонажей известной пьесы (а именно - чеховского "Иванова"). Вот когда в поле зрения посторонние люди или вымышленные персонажи (а для Набокова это одно и то же) - тут пожалуйста: "ее умственные запросы достигли полного, так сказать, созревания, проделав путь от Аборта до Ясперса" - это из "Бледного пламени").

Как мемуары Набокова по природе текста не отделимы от его романов, так и интервью - от мемуаров, тем более, что значительную их часть Набоков давал по переписке. В этом смысле особенно интересно интервью 1972 года якобы для нью-йоркской газеты, которая "отказалась его печатать", где вопросы интервьюера "сокращены либо стилизованы" - иначе говоря, это в любом случае интервью с самим собой. Тема интервью - "Прозрачные вещи" (мой любимый, наряду с "Под знаком незаконнорожденных", роман Набокова англоязычного периода). В частности, речь идет о персонаже R. - писателе, живущем в Швейцарии, в котором очевидно угадывается шарж на самого автора. И вот в интервью самому себе о пародии на самого себя автор заявляет, что к началу повествования писатель R. мертв, и кто приветствует персонажа на пороге романа - он, или покойный отец, или покойная жена, или мистер Крониг, бывший распорядитель отеля - неизвестно, и "это обещает нам триллер: чей дух станет вмешиваться в сюжет?". А в конце R. приветствует только что умершего персонажа, будучи уже "развоплощенным". При этом Набоков отмечает: "Уцелевший же автор не только является художником несравнимо лучшим, чем мистер R., но последний в своих "Фигуральностях" прыскает завистливым ядом в сторону улыбающегося Омира ван Балдикова (девятнадцатая глава) - анаграмматическое имя, расшифровать которое под силу даже ребенку". Ну да, конечно - с учетом набоковского понимания категории Автора, все разговоры о самостоятельности и независимости персонажа - это мистификация, и к тому же не слишком ловкая.

Зато интервью того же 1972 года для журнала "Вог" интересно не столько ответами (практически все они так или иначе повторяют соответствующие фрагменты "Память, говори!"), а набором вопросов:

"Мир был и остается открытым для вас. При вашем прустовском чувстве пространства - чем вас привлекает Монтре?"
"Лолита представляет собой своеобразный Бедекер по Соединенным Штатам. В чем состоит для вас очарование американских отелей?"
"В поисках бабочек вы посетили Вайоминг и Колорадо. На что похожими показались вам эти места?"
"Куда вы теперь отправляетесь за бабочками?"
"А в прошлом, отправляясь на поиски бабочек, как вы обычно путешествовали? Приходилось ли вам, например, надолго останавливаться где-нибудь, разбивая палатку?"
"Каков ваш идеал роскошного гранд-отеля?"
"Как по-вашему, что изменилось за последние шестьдесят лет в самом стиле путешествий? Вы ведь любили спальные вагоны?"
"А что вы думаете о сверхсамолетах?"
"Что вы думаете о багаже? Не кажется ли вам, что и он тоже утрачивает былой стиль?"
"Как вы представляете себе совершенное путешествие?"

Дело вкуса - а мне этот старомодный гламур образца начала 70-х нравится. Правда, на большинство вопросов Набоков просто пересказывает собственные мемуары близко к тексту, но на один (единственный из списка, который я не привел выше) отвечает короткой шуткой, не слишком свежей и оригинальной, что, с учетом трепетного отношения Набокова к вещам такого рода, только подчеркивает ее ценность: уж это - точно от души.
"Присутствует ли доля правды в слухах о том, что вы собираетесь навсегда покинуть Монтре?"
- Ну, ходят слухи, что всякий из живущих ныне в Монтре рано или поздно покинет его навсегда.

Зато в интервью 1971 года немецкому телевидению вдруг, в самом финале, прорывается:
- Сказать по правде, я верю, что в один прекрасный день явится новый оценщик и объявит, что я был вовсе не фривольной птичкой в ярких перьях, а строгим моралистом, гонителем греха, отпускавшим затрещины тупости, осмеивающим жестокость и пошлость - и считавшим, что только нежности, таланту и гордости принадлежит верховная власть.
Ага, "сказать по правде", конечно... Брехня, как и все остальное! Но даже если и в самом деле "по правде" - кто ж поверит Дабл-Мороку?