August 27th, 2006

маски

На месте демонтированного "Интуриста"

выросло симпатичное здание в неоклассическом (насколько я, не будучи специалистом, могу судить) стиле, которое гораздо лучше, чем прежняя проржавевшая коробка, вписывается в общую картину нижней части Тверской. И нигде пока не приходилось прочитать, что стало лучше, чем было. Везде кричат только о разрушении старой Москвы и возведении бесвкусных новостроек.
маски

"Звездные войны: Возвращение джедая"

Возвращаясь к эпизоду 3 "Месть ситхов" и к записи "Звездные войны: миф, образ, символ, ритуал"

(http://users.livejournal.com/_arlekin_/313702.html?nc=23,
http://users.livejournal.com/_arlekin_/327285.html?mode=reply)

и к основной мысли:

"Суть драмы Энакина - в необходимости выбирать между тем, что несовершенно, и тем, что еще более несовершенно. "Звездные войны" в этот момент обозначают своего главного героя - Энакина, байронического Каина эпохи высоких технологий, а в художественный мир эпопеи вводят (в неоформленном виде) темы Учителя и Ученика, Отца и Сына. Энакин - единственный сквозной персонаж саги, претерпевающий от серии к серии серьезные внутренние перемены, растущий в буквальном и в психологическом аспекте, преображающийся из обаятельного вундеркинда с внешностью космического принца в уродливое средоточие вселенского зла, принужденного скрывать свои обезображенные лицо и тело за непроницаемой маской. "Звездные войны" - это его история, его духовная биография, его экзистенциальная трагедия - на фоне стрелялок, взрывалок, бесконечного бала галактических монстров и таких же бесконечно-занудных джедайских поучений на тему: "В чем Сила, брат?"
(...)
Превращение Энакина Скайуокера в Дарта Вейдера - процесс мистический, ритуальный. Он и воспроизводится в формах архаичного (имеющего отголоски и в Библии, и в современной религиозной практике) жертвенного обряда: Энакина убивает не случайный враг, его убивает учитель, любимый учитель, фактически - отец, и умерев, Энакин возрождается к жизни Дартом Вейдером, другим человеком - с другой внешностью, под другим именем и с иными ценностями."

- можно добавить следующее.

6-й эпизод завершает драму Энакина и закрывает тему его смертью. Причем, как Энакин погиб (превратившись в Дарта Вейдера) от руки Учителя, заменившего ему Отца, так и Дарт Вейдер погибает (снова и теперь уже окончательно превращаясь обратно в Энакина Скайуокера) от руки Сына, так и не ставшего его Учеником. Процесс смерти-превращения Дарта в Энакина вновь воспроизводит тот же ритуал, который превратил Энакина в Дарта. Утрата целостности тела (Люк отрубает отцу руку, которая, впрочем, давно уже искусственная) - изменение лица (Дарт заставляет сына снять с него маску, хотя это убьет его, и обнажает свое человеческое лицо) - смерть - похороны по джедайскому обычаю (сожжение тела). И, наконец, в финальном видении Люка Энакин наряду с Йодой и Кеноби является ему тем юношей, которым был когда-то. Он - главный герой саги, "Возвращение джедая" - это его, Энакина возвращение, через трудный путь от маленького одаренного мальчика и подающего надежды ученика рыцаря, через падение и служение злу, к раскаянию и искуплению. Жаль только, что Хайден Кристинсен, сыгравший Энакина в ключевых для его биографии 2-м и 3-м эпизодах - совершенно не того масштаба актер, чтобы понять и передать природу такого сложного персонажа.
маски

"Граффити" реж. Игорь Апасян (фестиваль "Московская премьера")

Московский студент-художник Андрей жил по принципу "лучше бегать наскипидаренным, чем лежать наформалиненным" - и добегался до того, что на преддипломную практику вместо Италии, как все прочие, нормальные его соученики (включая и его девушку) он отправился в полесское село Промежуточное на конечной остановке районного автобуса. Там местный заправила, бывший уголовник, заказывает ему роспись стены в сельском клубе - портреты выдающихся сельских жителей на фоне идиллического пейзажа с рекой и берегами. Промежуточное - деревня как деревня: с одной стороны, время в ней не стоит на месте, тут ищут нефть и разводят страусов, с другой - как и века до этого, водку пьют и не знают фитнеса. Андрей тоже пьет водку и погружается в среду аборигенов, существ довольно странных и на вид, и поведением: один чудик днями просиживает на конечной остановке автобуса, но никуда не едет, только собирает билетики, другой водит ассенизационную автоцистерну и безнадежно любит вдовую полубезумную-полуведьму Марию, которой в волосы завязывают цветные ленточки, загадывая желания (ее, не берусь судить, хорошо ли плохо ли, но очень неожиданно сыграла Лариса Гузеева), а главная достопримечательного Промежуточного - вечно-пьяный философ Экклезиаст, для друзей-собутыльников просто Клизя. Роспись клубной стены успешно завершена, но поселяне неспокойны, каждому хочется, чтобы на панно были увековечены не только живые, но и умершие - погибшие кто на Великой Отечественной, кто в Афгане, кто в Чечне. Москвич поначалу относится к заказу как к халтуре, но постепенно, впитывая богатый кислородом промежуточный воздух и проникаясь нравственной чистотой народа-богоносца, дополняет панно все новыми и новыми лицами, в итоге ему приходится даже замазать первый вариант и расписать стену заново. Зато увидев его работу (внешне напоминающую картины Ильи Глазунова, только с менее узнаваемыми персонажами), селяне рыдают, рыдает и местный заправила, бывший уголовник, рыдает и сам художник - а где бы еще столько людей рыдало над его работами, ну не в Италии же? Праздник со слезами на глазах: Клизя, в порыве алкогольного восторга освободивший из фермерского застенка откормленных на котлеты страусов, злодейски убит мясниками, зато говновоз (отомстивший за Клизю по полной программе - уделав убийц из шланга своей ассенизационной автоцистерны) со своей ведьмой, после того, как она получила от него в подарок бриллиантовое колье, решили пожениться и жить, как короли, в высокой-превысокой башне, а ездить на прежней говновозке, которую столичный художник ради такого случая раскрасил под божью коровку.

Вообще-то когда смотришь фильм, он не кажется таким дурным, как в пересказе - кое-что в нем есть, помимо лубочного сюжета с надерганными из самых разных источников ходами. (Я долго гнал от себя ассоциации с первой частью "Старых песен о главном" - несмотря на всю горечь и боль Апасяна за землю русскую, совсем несвойственную новогоднему телемюзиклу, сходство бросалось в глаза с первых сельских сцен - но когда сам Экклезиаст упомянул в разговоре с бывшей женой, продавщицей сельпо, "Старые песни о главном", я посчитал эту ассоциацию допустимой). Этот фильм - как живой человек, местами нескладный, временами надоедливый, несовершенный и как будто незавершенный (всю вторую половину, после неудачной попытки Андрея уехать из Промежуточного и его спонтанного, с полдороги, возвращения, можно было бы сократить раза в два легко, выбросив половину эпизодов совсем). Тем не менее в нем есть душа, которой, и можете доказывать мне обратное сколько угодно, нет, к примеру, в хваленом "Возвращении" Звягинцева. А еще уродство человеческое, которого в этом фильме немало (в "Граффити" полно всякого говна, и не только в символическом смысле, но и в самом что ни на есть прямом тоже), не раздражает и не отталкивает, как, скажем, в "4" Хржановского, где оно было нарочитым, рассчитанным на показушный эпатаж (кого эпатировать только? все уже все видели). Пусть весь этот почвеннический пафос в "Граффити" совершенно не в кассу - но к героям меньше чем за два часа привыкаешь, их всех уже почти любишь (со мной такое нечасто бывает - ну вот на "Холодной горе" Мингеллы что-то похожее случилось), за них за всех переживаешь, вместе с ними плачешь, разглядывая лица погибших на панно а ля Илья Глазунов, и увлекаешься настолько, что даже великолепную (как всегда) музыку Алексея Шелыгина и очень точное актерское попадание Андрея Новикова в суть главного героя оцениваешь только потом, задним числом, когда кино уже кончилось.