May 12th, 2006

маски

И твою мачеху тоже ("Федра. Золотой колос" в Театре Наций, реж. А.Жолдак)

Почти пять лет назад мне довелось общаться с актрисой Раисой Градовой - матерью Екатерины Градовой и, соответственно, бабушкой Марии Мироновой. Раиса Градова доживала (возможно, и продолжает доживать, а может уже и дожила) свой век в Доме ветеранов сцены, склочничая с соседями по заведению и упрекая их в недостаточном благочестии - как и ее дочка, она к тому моменту стала ужасно православная. А незадолго до этого Мария Миронова сыграла у Жолдака в "Опыте освоения "Чайки" системой Станиславского", и речь между прочим зашла об этом тоже. Похвалив работу своей внучки, суровая православная бабушка про спектакль в целом сурово сказала: "Бесовщина! Дьявольщина!"

Во всяком случае, если то, что делает Жолдак, считать за чудо (а на это очень похоже), то это чудо явно не от Бога. Но раз так, раз он действительно продал Дьяволу душу - то в сделке этой не прогадал, вряд ли его душа стоила столько, сколько чертовой фантазии Жолдак получил в обмен за нее. Вроде бы в его спектаклях нет ничего такого, чего мы все уже не видели в десятках других т.н. "современных" и "авангардных" постановках. Его Федра - плод больной фантазии жены ответственного партийного работника Веры Ивановны Павловой, которую муж, товарищ Павлов, поместил на излечение в санаторий "Золотой колос". Но там ее "раздвоение" (героиня, которую у Жолдака вновь играет Мария Миронова, воображает себя царицей афинской, разговаривает переведенными с французского рифмованными расиновскими стихами и отдается декадентской страсти к собственному юному пасынку, которого видит в другом душевнобольном пациенте санатория, именуемом всем персоналом просто Мальчиком) достигло логического предела и привело к летальному исходу. На сцене - огонь, песок и бассейн, аквариумы с живой рыбой (на которую товарищ Павлов на глазах у публики набросится с ножом, вымещая таким образом зло и символически убивая соперника) и деревянный ящик с живыми мышами; деревянные мостки и железные лопаты, обнаженные тела обмазываются грязью, классический сюжет переносится в совсем другое пространство и время, обрастает дополнительным, "рамочным", современным антуражем; и над всем, как водится, парит экран для видеопроекций. Впрочем, Жолдак идет дальше других - он выходит за рамки текста, взятого за основу, сочиняет фактически другую историю, используя первоначальную, классическую, даже не как повод для интеллектуальной игры с классическим мифом (хотя и не без этого - вот и одну из сотрудниц санаторного персонала Изольдой зовут), а как одну из разновидностей "строительного материала". А видеоэкран у него - не просто элемент декора, за счет него расширяется сюжетное пространство спектакля, он служит фоном для титров в тех эпизодах, где действие стилизовано под "немое кино", наконец, на нем можно время от времени прямую трансляцию жизни мышей в деревянной коробке. По поводу всего этого можно гадливо морщиться - но, в отличие от прочих наших доморощенных "авангардистов", Жолдаку невозможно отказать ни в настоящей режиссерской смелости, ни в наличии художественной логики, ни в последовательности, с которой он развивает и внедряет свои находки.

А концентрация режиссерских находок такова, что хватило бы на три десятка постановок средней авангардности. Но главное не в этом. Главное, что от сцены - не оторвешься. А когда трехчасовой спектакль заканчивается - его тут же хочется запустить снова. И не потому, что чего-то там не понял (хотя я, например, очень многого не понял), а потому что это очень классно и хочется еще, еще, и все по новой.

Время от времени попадаются спектакли интересно сделанные, умные, с правильной и мудрой моралью. Очень редко - такие, красивые и приятные, которые смотришь с удовольствием и после которых выходишь зала радостным. У Жолдака ни об удовольствии, ни о радости речи нет. О морали и подавно говорить не приходится - вся мораль здесь в том, чтобы выпустить в небеса обойму из пистолета или показать небу "фак". О том, чтобы сделать публике "красивенько" и "приятненько" - тем более. Спектакль редкостно уродский и патологический. И однако - в этом демонстративном "уродстве" ничто не раздражает, не отталкивает, не вызывает тошноты: ни разделка рыбы, ни тела в грязи и песке, ни трупы в воде, ни имитация половых актов через стекло и без оного, ни оглушительные рок-речетативы на расиновские ямбы. И однако я не помню, чтобы какой-то другой спектакль, да еще на заранее известный в общих чертах сюжет, я смотрел с таким неподдельным, подлинным увлечением. Его можно и третий раз смотреть, и четвертый - это как хороший боевик или молодежный криминальный триллер, их делают по стандарту десятками, но среди множества вдруг появится один какой-то, который смотришь раз за разом - и каждый раз не оторваться, почему - так сразу и не объяснишь, просто заводит - и все. И однако, по-настоящему хороший боевик или триллер - он ведь всегда про любовь, про страсть, про человеческие отношения. И у Жолдака - то же. Как проникновенно Миронова, такая хрупкая, такая трогательная, у него произносит монологи Федры... Не пересказать.

И что еще заслуживает внимания - при всей образцово-показательной скандальности Жолдака то, что он делает, нимало не отдает сектантством, тут нет и намека на "элитарность", какую-то особую "продвинутость", "причастность" и т.п. Абсолютно попсовая штука! Премьера "Федры" в Театре Наций (совсем не светское мероприятие) - первая за несколько лет, где я встретил журналистов из "Экспресс-газеты"! Причем рискну обоснованно предположить, что именно таблоидная заметка об этом театральном проекте будет самой адекватной духу постановки среди всех критических публикаций (хотя коллеги по "желтой прессе" и печалились по поводу того, что Самойленко и Коновалов играют в другом, не сегодняшнем составе).