March 22nd, 2006

маски

"Горбатая гора"

Как уже до меня сказал theslash, "еблися пидарасы без смазки, а "Оскара" все равно не получили". Все, что можно сказать по существу фильма, этой емкой характеристикой и исчерпывается. Хотя режиссер Энг Ли наверняка так не думает и искренне уверен, что создал оригинальное и глубокое произведение. Что касается оригинальности - мне разве что интересно, слышал ли когда-нибудь китайчонок Ли о Теннесси Уильямсе и его пьесах, написанных задолго до того, как начинается отсчет событий в "Горбатой горе" (1963). А насчет глубины - вся глубина "Горбатой горы" сводится к нехитрой и вполне восточной по сути мысли, что люди - это овцы, не умеющие преодолеть стадный инстинкт ни во внешнем своем существовании, ни внутри себя: им проще отказаться от собственного счастья, чем попытаться жить вопреки тем установкам, которые им навязывают родители, дети, соседи, работодатели или просто случайные встречные-поперечные. Но это все, весь фильм, включая даже навязчивую открыточную красивость пейзажей Вайоминга - одна большая сплошная неправда. И главная неправда "Горбатой горы" - что это фильм о любви. Что бы кто не говорил - это фильм не о любви. Это фильм именно о двух трахающихся ковбоях. Он весь держится только на этой дешевой провокативной сюжетной завязке. Держится еле-еле, потому что смотреть его все равно скучно. Как выразился по поводу другого фильма еще один мой френд - "очень похоже на порнофильм с вырезанными эротическими сценами". К "Горбатой горе" это определение подходит идеально (разве что с поправкой "порнофильм" на "порносериал", потому что событий хватило бы серий на 12 минимум). И раз уж пошла такая пьянка - трахаться герои Леджера и Гиленхалла могли бы побольше и почаще, тем более, что ковбои наряду с нацистами и автослесарями - классические персонажи гей-порно.(Про гомосексуалистов-нацистов и свой эстетский киношедевр снят уже давно, теперь подошла очередь ковбоев, а слесари, видимо, еще ждут своего звездного часа). Но вот судьба героя Гиленхалла могла быть рассказана более внятно, а то неясно, действительно ли его родня жены забила до смерти, когда он решил развестись, или это был настоящий несчастный случай, а его любовник, всю жизнь пробоявшийся общественного порицания гомосексуализма после того, как его отец зверски убил другого голубого ковбоя и показал 9-летнему мальчику его изуродованное тело, черт-те что себе нафантазировал.

Ну вот заодно, поскольку всерьез расписывать эту пустышку нет никакого интереса, вспомнил анекдот, который когда-то давно уже рассказывал. По-моему, очень в тему.

Два гея сидят, скучают.
- А давай я тебя поцелую?
- Давай!
Поцеловались. Снова скучают.
- А давай теперь я тебя поцелую?
- Давай!
Снова поцеловались. Снова скучают.
- А давай я тебе минет сделаю?
- Давай.
Сделал. Снова скучают.
- А давай теперь я тебе минет сделаю?
- Давай.
Сделал - снова скучают.
- А давай я тебя трахну?
- Давай.
Потрахались. Снова скучают.
- А давай теперь я тебя трахну.
- Давай!
Снова потрахались. И снова скучают.
- А давай я тебя еще раз трахну.
- Нет, я что-то устал. Лучше в другой раз.
- Как, ты меня не любишь?!!
маски

"Три сестры" реж. Петр Фоменко

Сестры Прозоровы (Ольга - Галина Тюнина, Маша - Полина Кутепова, Ирина - Ксения Кутепова) недалеко ушли от Наташи (Мадлен Джабраилова), полудурочный Тузенбах (Кирилл Пирогов) немногим обаятельнее и утонченнее страдающего от неразделенной любви хама Соленого (Карэн Бадалов), доктор Чебутыкин (Юрий Степанов) тоже не отличается чеховской интеллигентностью, в лучшем случае напоминает советскую трудовую интеллигенцию (даром что ни одного дня в жизни не работал и ни одной книжки не прочел). В металлических конструкциях за полупрозрачными занавесками герои-тени ведут свою призрачную жизнь, о Москве мечтают как-то нервно и невпопад (то при одном слове "Москва" чуть ни в обморок падают, то наоборот, рассуждают о переезде сквозь сон, зевая). В этом провинциальном театре теней вообще все призрачно и сонно, и за всем наблюдает Человек в пенсне (Олег Любимов), который определяет ритм действия, указывает персонажам на паузы и подсказывает реплики по мере необходимости, попутно жалуется на Станиславского, которому не доверяет ставить пьесу без авторского присмотра, а когда сестры, сидя на чемоданах, окончательно никуда не едут, обещает, что следующая его пьеса будет очень веселой, по крайней мере, по замыслу. Видимо, Человек в пенсне оставшуюся часть представления находится под впечатлением от финала 2 акта, когда вконец отчаявшаяся Ирина, окруженная призраками несуществующих ряженых с бенгальскими огнями, набрасывается на него, молотит кулачками и вопит: "В Москву! В Москву!"

Понятно, что быть ангелом в аду - трудно. Но у Фоменко сестры-Прозоровы мало того что на ангелоподобную троицу не похожи - они изначально ущербные какие-то. Все мечтают о счастье - а заслужили ли они счастье, эти ленивые и почти недееспособные пафосные психопатки? Эти, фоменковские - не заслужили. (И актрисы "Мастерской" ущербность своих героинь играют гениально). Насколько это по Чехову или вопреки ему - так сразу не скажешь, слишком сложная тема. Но это определенно не то, как я себе вижу этих героинь. При этом, конечно, Фоменко как режиссер тонкий и многоопытный, подстраховывает выстроенную им беспросветность опорой на текст драмы: мол, Гоголь сказал: скучно жить на свете, господа, а я скажу: трудно с вами спорить, господа. Ну да - трудно. И к тому же неинтересно - спорить о том, что весь мир бардак и люди бляди. Лично мне, во всяком случае - неинтересно.

Кстати, фоменковские "Три сестры" - те самые, которые я в прошлый раз так славно "прогулял": http://users.livejournal.com/_arlekin_/547642.html?nc=13
И вот, пожалуйста: то, что должно случиться - случается.
маски

"Золотой век" Д.Шостаковича в Большом театре, хореография Юрия Григоровича

От "Светлого ручья" и "Болта" Ратманского "Золотой век" Григоровича отличается хореографией одновременно и намного более традиционной, и намного более сложной (что вполне логично взаимосвязанно). То, что приходится выделывать на сцене Денису Матвиенко в роли рыбака-комсомольца Бориса (а он справляется с задачей фантастически) - просто уму непостижимо. Особенно непостижимо, зачем такие сложности: ни музыка, ни уж тем более либретто на сюжет о том, как комсомольская агитбригада посрамила зажравшихся нэпманов из ресторана "Золотой век", а танцовщица Рита (Анна Антоничева) предпочла связать свою жизнь с политически грамотным рыбаком - не стоит фуэте, которые могли бы дать фору хоть "Лебединому озеру". Еще хореографии Григоровича, в отличие опять же от Ратманского, совершенно несвойственна самоирония. Что в случае с "Золотым веком" особенно бросается в глаза. Там, где у Ратманского - едва ли не соцарт, у Григоровича - советский балетный классицизм. Но, может, так и задумано руководством Большого - у советского классицизма вообще и балетного в особенности, что и сегодня на спектакле по реакции публики было очевидно, множество фанатов, причем не только одного поколения с Григоровичем.