March 16th, 2006

маски

"Тигр и снег" реж. Р.Бениньи

Фильмы Роберто Бениньи максимально соответствуют моим представлениям об идеале такого кино, которое стоит снимать и смотреть. У "Тигра и снега" по сравнению с "Жизнь прекрасна" есть только один маленький недостаток. Его герой в "Жизнь прекрасна" находил поэзию в самых страшных проявлениях действительности в силу особенностей характера и мировоззрения. Герой "Тигра и снега" - профессиональный поэт, и более того - преподаватель поэзии. И его арабский друг - тоже поэт. А его возлюбленная - и вовсе литературовед, специализирующийся на исследовании поэзии. Нет, это не так уж важно - ведь поэзия для герой больше, чем профессия, это призвание, это божий дар... Но все-таки - вроде бы то же самое, а что-то неуловимо не так. Хотя история об эксцентричном итальянском поэте, спасающем в Ираке от смерти любимую женщину, настолько эмоционально достоверна в своем вопиющем неправдоподобии, что придирки неуместны. Это все равно что придираться по формальным поводам к Чарли Чаплину. Когда человек умеет творить поэзию из взрывов мин и тополиного пуха, без стыда выращивать стихи под лагерной проволокой и гусеницами танков - любая критика заведомо будет мелочной.

Что особенно приятно - Бениньи, будучи, само собой, гуманистом и все-такое, не страдает распространенным среди европейской интеллигенции умственным расстройством, вызывающим беспричинную антипатию к американской военной политике и столь же необъяснимую любовь к террористическим режимам. Армия США в фильмах Бениньи представлена ребятами хоть и малость туповатыми, но добродушными, если с ними ладить по-человечески. В "Жизнь прекрасна" американский танк просто становится символом спасения и освобождения Италии от фашизма. В "Тигре и снеге" все не так однозначно, но для Бениньи очевидно, что Ирак был погублен не американцами, а до них (к Саддаму Хусейну и его наследию Бениньи относится с нескрываемой ненавистью, издевательски демонстрирует крупным планом его изображения на фоне всеобщей разрухи, а гибель сына арабского врача, который помогает героям Бениньи и Рено изготовить глицерин, напрямую связывает с его оппозиционностью режиму Хуссейна). Американцы же в меру своих ограниченных способностей пытаются что-то исправить, искренне желая сделать "как лучше". В процессе чего дают трагическому клоуну Бениньи немало возможностей продемонстрировать свое трюкачество.
маски

"Рассказ о семи повешенных" Л.Андреева в Театре п/р О.Табакова, реж. М.Карбаускис

Вздыбленная паркетная доска, в ней прорези, куда исчезают обрывки документов и прочих бумаг, а по поверхности, как по касательной времени и истории, скользят люди. В момент казни приговоренные, будто с обрыва, прыгают с приподнятого конца этой плоскости в темноту.

Карбаускис - просто спец по вопросам жизни и смерти: "Старосветские помещики", "Когда я умирала", теперь вот "Рассказ о семи повешенных". И, кажется, единственный театральный режиссер своего поколения, кого подобные вопросы интересуют глубоко и всерьез. Причем не к самой смерти - она для Карбаускиса понятие довольно условное, если говорить про смерть физическую. Его повешенные бомбисты-революционеры после приведения приговора снова со смехом выскакивают (выкатываются по паркету) к зрителям (да и до казни террористка Муся убеждает всех, что "смерти нет"), а застывшее на кровати тело "спасенного" от теракта министра накрывают одеялом с головой. Карбаускис - метафизик смерти. Не только смерти - он вообще метафизик, в любых вопросах (будь то квантовая механика в "Копенгагене" или озвучание порнофильмов в "Синхроне"). Метафизик - но не моралист. И его патологоанатомически спокойные, бесстрастные размышления о начальных и конечных вопросах бытия в равной степени может вызывать и любопытство, и отторжение. Но тут интересно другое. Карбаускис при всем прочем - режиссер-традиционалист, в гораздо большей степени, чем его коллеги-ровесники. И его театр внешне, формально - нормальный такой психологический театр. Умеренно метафорический, умеренно изобретательный (хотя мелких ярких находок у него всегда много, вот, например, линия - самая пунктирная из всех восьми, считая министра, в рассказе Андреева - батрака Янсена, порезавшего своего хозяина: у Янсена требуют снять шнурки и пояс (арест), связывают этим поясом руки (заключение), за веревочный пояс приподнимают руки вверх (приговор) - и все это практически без слов). Но если сравнивать казнь террористов у Карбаускиса с "Казнью декабристов" Гинкаса (а сравнения так или иначе сами напрашиваются), в центре режиссерского внимания Карбаускиса все-таки литературный материал, а не собственная умозрительная концепция. Конечно, Гинкас "Казнь декабристов" конструировал сам из фрагментарных текстов документального характера, а Карбаускис работал с цельной художественной прозой. Но и с прозой при желании можно сделать что угодно, У Карбаускиса просто такого желания нет. Дело вкуса, но мне нравится. Тем более, что речь об Андрееве. В школе мы на творчестве этого писателя сидели неправдоподобно долго - недели три, одного только "Иуду Искариота" мусолили урока четыре (что по современным учебным планам просто невозможно, но и в те времена казалось дикостью), а вообще детально разбирали начиная с "Баргамота и Гараски" и "Ангелочка" до "Бездны","Стены", "Красного смеха", "Рассказ о семи повешенных" - еще более подробно, чем перечисленные. (Я еще, помнится, сочинение писал о жанровой природе и стилистической принадлежности прозы Андреева). И уже потом, когда поехали дальше, долго вспоминали фразу-рефрен Янсена: "Меня не надо вешать!" Она особенно сильное впечатление почему-то на Molly_00 производила.