March 6th, 2006

маски

"Носорог" Э.Ионеско в Театре "Мастерская Петра Фоменко", реж. И.Поповски

Еще одной адекватной постановкой Ионеско на московских сценах стало больше. Шедевра пока ни одного не было, но в целом пьесам Ионеско везет больше, чем Беккету: уже были

"Бескорыстный убийца" в РАМТе
http://users.livejournal.com/_arlekin_/46897.html?mode=reply

и "Король умирает" в Театре Луны
http://users.livejournal.com/_arlekin_/137564.html?mode=reply

Теперь есть удачная постановка самой знаменитой и первой из опубликованных на русском языке (единственной - в советское время) пьесы Ионеско "Носорог". На моей памяти - самая достойная (начиная с давнего телеспектакля, который я увидел впервые в 13 лет). Удачная - хотя и несовершенная. Хотя Поповски приблизился к стилистике Ионеско максимально близко, как мало кому удается.

Поповски замечательно точно выстроил начало; стерильно чистое, ослепительно ярко подсвеченное сценическое пространство, белоснежные стены двухэтажных домиков, искусственные деревья в кадках и ядовито-голубой "небесный" задник"; персонажи один за другим подходят к музыкальному автомату кафе, бросают монетки и заказывают песенки, а в паузах "магриттовские" фигуры, в черных костюмах, котелках и с замотанными марлей лицами имитируют в микрофоны урчание носорогов. Следуя за ремарками пьесы, режиссер в то же время вышел за их рамки, в картонно-идиллической картинки утренней воскресной площади воспроизведя не только сценку "провинциального городка", о которой пишет Ионеско в "Носороге", но и "сияющий квартал" из "Бескорыстного убийцы", и "пейзаж в духе таможенника Руссо", описанный в "Воздушном пешеходе" (это тем более уместно, что все эти пьесы объединяет условная фигура Беранже, сквозного героя многих "больших" пьес Ионеско).

Не менее замечателен финал: монолог Беранже после ухода Дэзи слегка подсокращен (хотя спектакль и без того идет больше трех с половиной часов), зато в полном соответствии с представлениями автора о своем персонаже (который в статье об американской постановке "Носорога" возмущался, что из Беранже сделали интеллектуала и революционера-нонконформиста) герой тем более высок, чем более жалок. А Кирилл Пирогов на протяжении всего действия и особенно в финале, не впадая в сентиментальность, нигде не делает своего героя Героем. Он очень точно попадает в природу своего Беранже: пьянчужки-неудачника, не слишком образованного, немногого добившегося на поприще общественного признания, но, может, именно поэтому и сохранившего свою, пусть ущербную, индивидуальность от эпидемии стадности, "оносороживания". "Некрасивый я, некрасивый. А они красивые..." - причитает Беранже, пытаясь превратиться в носорога, как и все. - "Я чудовище, чудовище. Мне уже никогда не стать носорогом, никогда, никогда! Я не могу измениться. Я бы так хотел, так хотел, но не могу". Но этот внешне пафосный монолог ("Один против всех! Я последний человек, и я останусь человеком до конца! Я не сдамся!") Бернаже в исполнении Пирогова и в постановке Поповски произносит, выковыривая какую-то еду вилкой из консервной банки, глотая коньяк и защищаясь от окружающего кошмара зонтиком.

Другое дело, что по ходу спектакля Поповски то и дело изменяет и вкус, и чувство меры. В первой сцене ирония над персонажами, собравшимися на площади в воскресное утро - Логиком (Карэн Бадалов), домохозяйка с кошкой, раздавленной носорогом (Галина Тюнина) уместна и тонка. Но уже во второй сцене та же Галина Тюнина играет мадам Бев (жену сослуживца Беранже, превратившегося в носорога) как фарсовый персонаж. А третья сцена, в квартире Жана (у Ионеско это вторая картина второго действия) - совсем уже из другой оперы. В ее начале, где сосед Жана, тоже по имени Жан, раздваивается на двух соседей, которые говорят хором - очень удачная и абсолютно ионесковская находка. Но вот превращение Жана в носорога, которое у Ионеско происходит за сценой (персонаж находится в ванной), у Поповски решено чрезмерно буквалистски, натуралистически: актер (Олег Нирян) раздевается, вымазывается в земле из цветочных горшков, поедает водоросли из аквариума, и даже обдирает с себя зеленоватую пленку-кожицу. Это неуместно и совершенно ни к чему. Но главное - вместо сюрреалистически-магриттовских безликих людей-носорогов на сцене вдруг появляются статуи носорогов из папье-маше в натуральную величину и щиты с изображением огромных животных. А это уже совсем лишнее.

И тем не менее Поповски не оплошал в главном: он не свел пьесу к тупой пропаганде антифашизма, антикоммунизма, антиконформизма. Феноменту тоталитаризма посвящены статьи сборника публицистики Ионеско "Противоядия", вне которого понять пьесы Ионеско конца 50-х-начала 60-х годов просто невозможно. (Вот Марк Розовский катастрофически не понимает. Несколько лет назад он ничего не понял в "Жажде и голоде", поставив ее как камерную драму, купировав ключевую третью сцену; два месяца назад он выпустил своего "Носорога", которого мне даже не хочется смотреть после того, как в интервью Марк Розовский заявил, что сегодня для него источник тоталитарного мышления - в "массовой культуре").

Для Ионеско же на самом деле тоталитаризм не заключен в природе каких-либо политических идеологий. По Ионеско любая, даже самая либеральная идеология становится тоталитарной, "овладевая массами". И растет тоталитаризм не "сверху", не от органов власти или неправильных законов, а изнутри каждой (любой) отдельной личности. Главный ужас тоталитаризма в том, что он не навязывается, а принимается добровольно, осознанно и даже радостно. Собственно, именно об этом пьеса. В одной из статей о "Носороге" Ионеско, указывая, что импульсом к сочинению стал рассказ Дени де Ружмона о фашистском шествии с участием Гитлера в 1936 году, далее пишет: "Носорог", конечно, антифашистская пьеса, но это еще и пьеса, направленная против всех видов коллективной истерии и против тех эпидемий, что рядятся в одежки различный идей и разумности... когда идеология - лишь очередной алиби..."

Это очень важно помнить, обращаясь к Ионеско сегодня, спустя почти 50 лет после первой премьеры "Носорога" (в 1959 Дюссельдорфе) и почти 20 лет после первой российской постановки (в 1987 в Театре на Юго-Западе). Как бы это вызывающе не звучало в наши "политкорректные" и "гуманистичные" времена, важно помнить, что в свое время Ионеско был едва ли не единственным крупным писателем в мире, кто не боялся публично выражать одобрение военным операциям американской армии по всему миру, в том числе и во Вьетнаме - в то время как плевавшие в Ионеско "левые интеллектуалы", особенно его соотечественники-французы во главе с Сартром, восхищались попеременно Сталиным и Мао, и устраивали "марши мира". Принципиально важно помнить, что топот носорогов у Ионеско - это отголосок не только фашистских шествий, но и тех самых лево-интеллектуальных "маршей мира". Потому что толпа, одурманенная идеями борьбы за мир, всеобщую толерантность и социальную справедливость, немногим лучше и немногим человечнее по природе своей толпы нацистской или сталинистской. Поэтому "Носорог" - такая нехарактерно для Ионеско длинная пьеса, где основное содержание - доводы разного рода интеллектуалов (логика, адвоката, левого активиста), почему превратиться в носорога - лучше, правильнее и достойнее, чем оставаться человеком: ну как же - разве природа может быть безобразна, разве устаревшая традиционная мораль - не вымысел, не насилие над природой? надо идти в ногу со временем!

В статье "Носорог" в Соединенных Штатах" Ионеско пишет:
"Если я противопоставляю одну идеологию, засоряющую людям мозги, другой, я лишь противопоставляю один набор носорожьих лозунгов другому, но не менее носорожьему. Бывало, при выкрике "еврей" или "большевик" люди вслепую бросались убивать - еврея, большевика и всех подозреваемых в сговоре с ними. Теперь, когда произносят слово "буржуа" или "капиталист-империалист", все бросаются убивать этого буржуа или этого капиталиста с тем же недомыслием, той же слепотой, не ведая ни того, что кроется за таким бранным словом, ни почему оно было брошено". И далее - самое главное: "Один из крупных нью-йоркских критиков сетовал на то, что, отрицая конформизм, я ничего не даю взамен, оставляю его и зрителей в вакууме. Однако как раз этого я и хотел. Именно из такого вакуума свободный человек и должен выбираться сам, собственными силами, не прибегая к помощи других".

И вот, пожалуйста, живой пример. Звонил Hiakintos из своего насквозь пролибераленного Копенгагена. Рассказал, как случайно попал на семинар, где обсуждалась современная политическая ситуация в связи с последними событиями вокруг датских карикатур, и местные университетские интеллектуалы, все как по команде, чуть ли не хором говорили, как важно уважительно относится к другим культурам, даже если они пока не настолько развиты, чтобы проявлять в ответ взаимное уважение. Бедный Сашка, не разобравшись, что к чему (говорит - моего ЖЖ начитался), ляпнул, что, конечно, пусть себе датские мусульманки ходят себе в платках, но, к примеру, вешать геев, даже если так положено по законам шариата, все равно нехорошо, да и вообще - странно как-то, что вдруг в христианских странах мусульмане начинают устанавливать свои законы. В результате местные же, датские интеллектуалы (совсем не арабы и даже не мусульмане пока) его чуть ли не врагом народа заклеймили (мол, мы просто неправильно не понимаем ислам, а вообще аятоллы намного гуманнее, чем Папа Римский) - Сашке-бедолаге даже пришлось покаянное письмо писать профессору, который вел семинар, объясняться, что он вполне лояльный, толерантный и сам без пяти минут шахид. Иначе либеральные датские университетские носороги его бы окончательно забодали.
маски

"Все о Еве"

- Всем драматургам место на том свете.
- Их это не спасло бы, потому что актрисы - бессмертны.

В самом начале "Все о моей матери" Альмадовара идет речь о фильме "Все о Еве" Джозефа Манкевича как о предмете культа и мифа. Не могу себе представить, чтобы кто-то из будущих героев Альмадовара посчитал бы фильмом своей жизни что-нибудь типа "Горбатой горы" или "Мюнхена". Просто не могу представить.

А вот сюжет "Все о Еве" я тоже помню с детства - правда, по телеверсии спектакля "Шарады бродвея" с Людмилой Касаткиной. По-моему, это одна из лучших историй о "священных чудовищах", у которых "есть для счастья все, кроме счастья" - из того же ряда, что истории Кокто и Моэма. И все равно - фильмом 1950-го года могу только любоватья - каждым кадром, Бет Дэвис в роли Марго, Энн Бекстер в роли Евы (она же Гертруда), ну и Мерилин Монро, играющая эпизодическую роль незадачливой туповатой старлетки (с замечательной, впрочем, фразой-вопросом относительно персонажей, населяющих мир театра: "Почему они все похожи на грустных кроликов?")

Чрезвычайно остроумно было со стороны Первого канала поставить в эфир "Все о Еве" непосредственно перед прямой трансляцией "Оскара", где академики под комментарий Бориса Бермана и Ильдара Жандарева поведают нам, какое кино лучше: про ковбоев-пидарасов или про плаксивых агентов еврейских спецслужб.

UPD
Ну надо же - "Столкновение" как лучший фильм отметили... Оказывается, не у всех еще ум за разум зашел, раз наградили пусть не гениальный, но вполне приличный, хорошо сделанный и весьма неглупый фильм, помимо прочего напоминающей, что взаимную терпимость можно пропагандировать не только тупыми агитками.