December 31st, 2004

маски

Неоконченная пьеса для толстой певицы ("Посмотри на меня" Аньес Жауи)

Толстуха Лолита - дочь известного писателя (Лолита - очень подходящее имя для писательской дочки). Этьен - папаша невнимательный и вообще человек довольно грубый, его любящей жене Карин - и то с ним нелегко. Тем не менее вокруг него все пляшут - от жениха Лолиты Матье (в этой роли дважды по 15 секунд появляется Жюльен Баумгартнер, за 3 года после выхода "Секси бойз" правратившийся из идеальной красоты мальчика с большими грустными глазами в облезлого педоватого мужичка) до учительницы Лолиты по вокалу. Обделенная красотой, Лолита имеет приличный голос. Ее новый друг Себастьян, которого она как-то укрыла пьяного на улице своей курткой (кстати, героя Жюльена Баумгартнера из "Секси бойз" тоже звали Себастьян), кажется, относится к ней с искренней симпатией. Но Лолита и в нем подозревает корыстный интерес к своему отцу, едва не спровоцировав разрыв.

- Ты не из-за меня плачешь?
- Нет. Из-за всего. Я ничтожество.
- Мы все ничтожества.
- Я хуже всех.
- Как скажешь.

Из таких "беккетовских" диалогов, достойных автора "В ожидании Годо", весь фильм, собственно, и состоит. Законченного сюжета в нем нет, а героев слишком много, чтобы выстроить их в иерархическую систему. Никто друг друг не слушает и не слышит. Как у Михалкова в "Нескольких днях из жизни Обломова" или "Неоконченной пьесе для механического пианино", здесь главное - не солист, а ансамбль, в котором равнозначны и равноинтересны все персонажи (кроме несчастного Баумгартнера - его Матье мелькнет на заднем плане и исчезнет без следа), а единственным главным героем становится музыка, которая призвана гармонизировать диссонанс в человеческих отношениях: голос Лолиты, исполняющей вместе с хором в храме мессу Монтеверди, даже суровому отцу возвращает утраченное писательское вдохновение, Себастьяну - веру в себя, а самой Лолите - веру в любовь и в свой талант. Хотя Бергман в "Осенней сонате" неопровержимо продемонстрировал обратное: искусство бессильно заполнить пустоту в отсутствии подлинной близости между людьми, а выдающемуся артисту ничто не мешает быть не только физическим, как Лолита в "Посмотри на меня", но и моральным уродом, как героиня Ингрид Бергман из "Осенней сонаты".

Такие тихие, медленные, идеалистические "акварельные" картины обычно заполняют конкурс Московского кинофестиваля. Хорошенько на них выспавшись (а пресс-показы подобных фильмов ставят на 10 утра), им вяло аплодируют пожилые кинокритикессы, после чего фильм отправляется восвояси без призов. Однако в Каннах, видимо, чувствуют иначе.
маски

"Forever" А.Ибсена в РАМТе

Молодой эстонский режиссер ставит молодежную исландскую пьесу - это уже само по себе скверный анекдот. Еще более скверно, что ничего специфически исландского или эстонского в этом спектакле нет. Есть история о том, как мальчик и девочка (с именами будто из скандинавских саг - Йон и Гудрун) решили пожениться, накануне венчания потрахались со своими бывшими партнерами, но свадьбу отменять не стали. Подобные пьесы в 70-е годы в СССР писались для школьных драмкружков. Разве что более сдержанные в вопросах половой морали и вместо священника серьезному отношению к жизни молодежь обучал секретарь комсомольской ячейки. А постановка - стопроцентно "драмкружковская". Даже Денис Баландин разочаровал. Что бы ни говорил о своей "голубой мечте" Paporotnik, Баландин сам по себе ничего из себя не представляет. В заботливых режиссерских руках он может быть идеальным князем Мышкиным, а без присмотра выглядит на сцене беспомощным, как только что потерявший девственность школьник.
маски

"Театр" Иштвана Сабо в "35 мм"

Иштван Сабо не мог просто вкратце и тупо пересказать сюжет романа Моэма. Хотя внешне фильм во многом к тому и сводится. Но помимо летящих стремительно из ниоткуда в никуда событий (а ими фильм насыщен очень концентрированно, деталями режиссер почти не жертвовал, а время спрессовал настолько, насколько это вообще возможно), картина предлагает определенную концепцию.

Сравнения со знаменитой советской (латышской) экранизацией "Театра" Моэма с Вией Артмане в роли Джулии Ламберт сколь неуместны, столь и неизбежны. Естественно, большиство из нас когда-тосначала посмотрели (и пересмотрели) фильм, а потом уже прочитали (и перечитали) роман. Разумеется, в советской версии убрали гомосексуальные мотивы (не педалируемые, но подспудно присутствующие в тексте романа). Но почувствовали главное - суть заглавной метафоры Моэма: секс как театр и театр как секс. Моэм не просто иронически провел параллели между театром и сексом - он эти понятия чуть ли не отождествил, показав отношения публики и актера как по природе своей сексуальные, а поскольку все герои романа - одновременно и зрители, и актеры, книжка у Моэма получилась не просто веселой и умной, но универсальной, рассчитанной на любого читателя (каждый может себя отождествить с кем-то из героев). И пуританский советский фильм, как ни странно, эту мысль уловил и развил.

Иштвана Сабо занимают другие проблемы. Метафору театра он понимает совершенно иначе еще со времен своего знаменитого "Мефисто" по роману Клауса Манна. Клаус-Мария Брандауэр в "Мефисто" играл выдающегося актера, который был богом на сцене, но оказался ничтожеством в жизни и был раздавлен тоталитарной фашистской машиной. И хотя Моэм и Манн были современниками, их герои - тоже, да и действие обоих романов разворачивается примерно в одни и те же годы, разница очевидна: Клаус Манн демонстрирует неумение актера, гениально исполняющего сложнейшую роль мирового репертуара на сцене, справиться с предназначением обычного приличного человека в жизни. Моэм же театр и жизнь не противопоставляет, а отождествляет: гений на сцене - он и в жизни гений, бездарность - и там и там бездарность, и все потому, что рампа - это фикция, сцена - везде, весь мир - театр, а люди... и.т.д. Но Иштван Сабо, привносяв моэмовский "Театр" дух манновского "Мефисто", творит совершенно иную мифологию.

Этой фундаментальной разницей в трактовке самой символики "театра" объясняются и многочисленные частные отличия. Так, Том у Сабо с самого начала - законченная проститутка, хотя его путь сложнее, он прошел его от искреннего восторга перед театром до усвоения самых пошлых штапов из театрального репертуара. Сын Джулии Роджер - напротив, мальчик куда более серьезный и думающий, чем его советский (или литературный) предшественник. Джереми Айронс очень хорош, но его роль оказалась практически служебной.

Секса у Сабо по факту - гораздо больше, чем мы привыкли по советскому фильму. В том числе однополого. Друг Джулии прямо ей признается, что "играет за другую команду", Долли Фрис с ее интересом к обнаженному телу Джулии превратилась чуть ли не в старую лесбиянку, тем более, что играет ее та же Мариам Моргулес, что в демонстрируемом до "Театра" в "35 мм" "Модильяни" играла Гертруду Стайн. Однако по сути героев фильма Сабо секс волнует не сам по себе, а исключительно как средство социального успеха.

Ну и наконец: Вия Артмане сыграла философскую комедию, Аннет Беннинг - комедийную мелодраму. Это особенно заметно на общении Джулии с ее покойным наставником Лэнгтоном. Героиня Артмане ведет беседу с ушедшим в мир иной Лэнгтоном в ретроспекции, в своих воспоминаниях, которые визуализированны как специфическое театральное представление. Героине Аннет Беннинг Лэнгтон то и дело является прямо по жизни, как бес, искушающий ее грехом лицедейства. Театрализация киноповествования в советском варианте поднимает сюжет Моэма до притчи, его буквализация у Сабо опускает роман до уровня мыльной оперы.

Для Моэма театр был концентрированным выражением жизни, а жизнь - большим и многофигурным театрализованным действом: театр - и есть настоящая жизнь. Для Иштвана Сабо театр - дьявольское наваждение, отнимающее у людей подлинность чувств и отношений. И кино у него получилось хоть и занимательное, но не очень веселое. Зато с несколькими пронзительными сценами, невозможными в насквозь игровом фильме с Вией Артмане. Например, когда Джулия-Беннинг беседует с вернувшимся из Италии сыном Роджером. Или в финале, когда отправив всех на вечеринку по поводу собственной театральной премьеры, примадонна - прекрасная, успешная, знаменитая - в полном одиночестве пьет свое пиво, которое обычно не может себе позволить.

Это по-своему сильно и в какой-то степени даже трогательно. Только это не из Моэма. Это, если уж на то пошло, больше Пугачеву напоминает.