July 3rd, 2004

маски

Поэт в России больше, чем киллер ("Поэт" в "35 мм")

Его зовут Андрей, он русский по происхождению и киллер по роду занятий. Он любит Пушкина и сестру случайно убитого им свидетеля-фотографа. Это настоящая любовь, он хочет завязать, но прошлое его не отпускает. Все заканчивается очень печально.

В принципе, развитие сюжета с самого начала не предвещало ничего светлого. Не говоря уже о том, что жанр криминальной мелодрамы для фильма-размышления о природе и смысле смерти с цитатами из Монтеня и реминисценциями из Паскаля - не самый подходящий.

Это откровенно слабый фильм, его недостатки будут очевидны даже тому, кто смотрит кино второй раз в жизни. И все же авторы "Поэта", которые, может, и не очень умеют снимать фильмы, зато искренне верят, что любовь может заставить убийцу раскаяться, а сестру жертвы - простить его,  заслуживают больше уважения, чем кинокритики, которые обосрали этот фильм. Особенно если учесть, что те же критики восторгаются "Человеком-пауком".
маски

Монашеским известны поведеньем

Моя мама осталась в восторге от Китайского цирка золотого льва. А мне все некогда было сходить. Добрался до него в один из последних дней гастролей. Все замечательно - и крутящиеся тарелочки, и летающие коврики, и монахи из Шаолиня, лежащие на гвоздях и прыгающие на голове. Но это зрелище - для тех, кто способен радоваться увиденному, не пытаясь нагрузить его смыслом. Не для меня, то есть. Я просто не могу сосредоточиться на трюках, если трюк - не часть концепции. Так же скучно мне было на "сНежном шоу" Полунина, хотя там, вроде, и смысл, и концепция. Но люди вокруг радовались, как дети, катая по залу воздушные шарики и хватая клоунов за ноги, а мне было грустно.
Впрочем, аттракцион "китайские тарелочки" все же забавный. Хотя на мою маму и ее приятельницу-соседку гораздо большее впечатление произвели шаолиньские монахи.
маски

Уроки русского и условности правописания ("Орфография" Дмитрия Быкова, изд-во "Вагриус", 2003)

"Ему, возросшему в среде разночинной, всегда на грани бедности, - мила была атмосфера академических собраний и профессорских семей, где утонченность, почти изнеженность так странно сочеталась с душевным здоровьем".
Душевного здоровья Дмитрию Быкову не занимать, и все его разнообразное творчество - стихи ли, проза ли, драматургия - тоже не отличаются ни болезненным пристрастием к физиологизму, ни копанием в собственном подсознании. Отличается же оно, творчество в целом и роман "Орфография" в частности, тем же, чем и все постмодернистские тексты любого жанра - вторичностью. Другое дело, что в рамках той культурной парадигмы, внутри которой эти тексты существуют, вторичность - не порок, а правила игры.
Автор очень хочет быть понятным и узнаваемым, поэтому важной для себя мыслью - "только то прекрасно, что ненужно", с вечным для интеллигентов подтекстом "не бывает напрасным прекрасное" - бьет в лоб с настойчивостью дятла: и герой у него - Ять, и роман - "Орфография", и время, и персонажи, и события - все о том, условности и есть суть культуры, точнее, условности и есть сама культура.
Быков играет с сакральными для петербургского мифа фактами, именами и понятиями. Заодно валит в ту же кучу все, что хранит память начитанного, нестарого и достаточно демократичного литератора.  Лично мне особенно приятно, что в качестве фундаментальной основы для своей компиляционой конструкции он выбрал мою любимую новеллу Александра Грина "Крысолов". Конструкция, выстроенная Быковым, стоит прочно и радует глаз, точнее, мозг любого читателя с образованием выше среднего. Не обещая откровений ни в понимании специфики русской культуры рубежа XIX-XX веков, ни в развитии русской литературы рубежа веков XX-XXI.