Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

Дмитрий Быков "Борис Пастернак"


"Зинаиде Николаевне Пастернка не повезло в общественном мнении точно так же, как советской власти". Лихое писательское (не имеющее ничего общего с научным методом) сравнение жены Пастернака с властью характеризует, конечно, власть, а не жену, а точнее, страну, даже не власть: "Обе - и новая женщина, и обновленная страна - любили, и ждали, что он станет их полной собственностью. Но он ничьей собственностью быть не мог..." Что понимает Быков под "общественным мнением" - тоже ясно, это мнение "интеллигенции", поскольку если брать "общественность" шире, то к советской власти оно куда более лояльно, а Зинаида Нейгауз-Пастернак вряд ли в нем фигурирует хоть в каком-то свете.

Самый занятный, может быть, пассаж во всей книге - если рассматривать ее не как биографию Пастернака, но как публицистический очерк Быкова о его собственных взглядах на историю России - в главе "Вакансия поэта":

"Ошибочно было бы представлять российскую историю как чередование оттепелей и заморозков; все обстоит несколько сложней - цикл тут не двухтактный, а четырехтактный. Цикл исторического развития состоит в России из четырех повторяющихся стадий: реформаторство, радикально разрушающее прежний уклад и переходящее в торжество безнаказанной преступности: последующий период резкого дисциплинарного зажима; оттепель, сохраняющая "режим" и выпускающая пар; застой с переходом в маразм. Прослеживается такая закономерность с тех пор, как можно говорить о едином русском государстве, и не изменилось до настоящего времени".

Поскольку Быкова в данном случае интересует не исторический цикл, а настоящее время и его проекция на мифологизируемую биографию Пастернака, прослеживать собственную конструкцию в разных веках Быков не собирается, хотя делает оглядку на 19-е столетие в связи с Пушкиным, с которым Пастернака тоже часто сопоставляет и отождествляет (а Николая, соответственно - со Сталиным). Но даже если принять этот сугубо памфлетный оборот за историческую гипотезу, логично задаться вопросом - а на каком этапе из перечисленных находится сегодняшняя РФ? Прямого ответа Быков не дает, приходится разбираться самостоятельно - и тогда оказывается, что при желании можно рассматривать нынешнее состояние России и как затянувшееся реформаторство (с этим согласились бы сторонники КПРФ), и как "резкий дисциплинарный зажим" (правозащитники старой закалки типа Алексеевой), и как "оттепель", разумеется, временную (вероятно, сам Быков ближе к этой точки зрения, хотя не берусь утверждать наверняка), и как "застой, переходящий в маразм" (на этом настаивают нацболы). Ну и чего стоит тогда такая стройная, красивая и эффектная схема? А вот признать "доисторический", "природный" (по Пастернаку) характер т.н. "российской истории", согласиться с тем, что Россия истории не имеет вовсе, что вместо движения по прямой или хотя бы по кругу вся ее "история" - это колебания амебы в грязной лужице - на это еврей-интеллигент и истинный русский патриот никогда не пойдет.

"Мы сегодня уже знаем, что кажущееся восстановление традиции чревато куда большими жертвами, чем ее разрыв; что реставрация только делает вид, будто вправляет вывихи, а на самом деле ломает руки..." - патерналистское, с высоты собственного знания (всезнания) снисходительное отношение к герою (любимому), но кроме того, если вдуматься - "мы знаем", что ничего не знаем. Потому что Быков снова и снова отказывается принять как факт, что сталинская (или путинская, все равно в данном аспекте) "реставрация" - не "кажущаяся", что она не "делает вид", и это не "реставрация" даже, что "кажущаяся" - это революция реформа, перестройка и т.п., это история России "делает вид", что движется, а на самом деле тысячелетний, на православном язычестве основанный рейх не меняется в своей сути ни капельки.

В связи с чем крайне сомнительно звучат рассуждения Быкова на тему, почему Пастернака не репрессировали при Сталине, но затравили при Хрущеве.
"Жизнь Пастернаку спасла именно его цельность - как, вероятно, и Булгакову... Сама эпоха была такова, что мягких перемалывала, а твердых подчас щадила. (...) Парадокс хрущевской эпохи заключался в том, что для цельных личностей она представляла большую угрозу, чем для конформистов, приспособленцев и демонстраторов фиги в кармане. (...)... Диктатура в СССР была первосортная, а свобода настала, увы, второсортная". Ведь, казалось бы, сам Быков признал: там, где нет движения, не следует искать логики, в дохристианском природном мире нет истории, а в доисторическом "болоте" все случайно, действует не компьютер, а мясорубка - но всякий раз Быков возвращается к логическим моделям, ищет объяснений, называет (подменяет) православие христианством, русских - народом, обладающим собственной волей.

"Пастернака, как и Луговского, и Заболоцкого, и всех, кто искренне, хоть и ненадолго поверил в конец советской суконной эпохи, - убила не оттепель, а реставрация" - заключает Быков, и выходит, что, как говорят иные правозащитники, "дотянулся-таки проклятый Сталин". Непонятно тогда, зачем ему надо было тянуться так далеко, с того света, если сталинизм мог убить всех перечисленных при жизни Сталина, не дожидаясь посмертной "реставрации"?

С "Доктором Живаго" в книге Быкова вообще дело обстоит хуже всего. Большой роман о революции можно было якобы написать только с дистанции - потому мол и не задались "Хождения по мукам". Между тем трактовка "Доктора Живаго" у Быкова - едва ли не самый сомнительный момент огромного тома. Быков редуцирует пастернаковский замысел с легкостью необыкновенной - от подобного лубка не то что любимый Быковым эстет Набоков, но и сам Пастернак, поди, отворотили бы нос: "Фабула романа проста, очевиден и его символический смысл. Лара - Россия, сочетающая в себе неприспособленность к жизни с удивительной ловкостью в быту..." и далее в том же непристойном стиле. "Между тем предназначена Лара - да и Россия - поэту, который не умеет ее обустроить и обиходить, но может понять. Юрий Живаго - олицетворение русского христианства, главными чертами которого Пастернак считал жертвенность и щедрость". Не знаю, кому как, а меня от этих строк тошнит.

Выделяя в творчестве Пастернака "пушкинский", "лермонтовский" и "некрасовский" периоды, сопоставляя его то с Некрасовым, то с Толстым, не говоря уже про бесчисленные отражения "в зеркалах" (Ахматова, Мандельштам, Маяковский, Цветаева и т.д., в том числе Сталин и Вознесенский), а также прослеживая в
"Слепой красавице" формальные сходства с Блоком, с его драмами, и одновременно - с "Золотым ключиком" А.Н.Толстого (травестированный жолковский постструктурализм), Быков доходит до того, что рассматривает, хотя и не отдельно, а как бы между прочим, "взаимоотражения" Пастернака и Набокова.

Быков, склонный к мышлению в бинарных оппозиций (при бесконечном отрицании на словах структурной семантики и насмешках над ней), делает вывод, который без подготовки не просто ставит в тупик, но вызывает оторопь: "В том-то и заключалась тайна Набокова, столь неуследимая поначалу и потому так раздражавшая эмигрантскую критику, - что миру явился вполне традиционный внешне писатель, в котором, однако, было нечто вызывающе новое, пугающе чужеродное, и этим новым был его осознанный, прокламированный разрыв с традиционной моралью русской литературы, с ее склонностью к большим идеям, нравственному учительству и рефлексии". Противопоставляя по этому принципу Пастернака Набокову (исходя из желания обнаружить истоки, мотивы демонстративной неприязния Набокова к Пастернаку), Быков отмечает: "поэтому роман Пастернака, абсолютно новаторский по форме, но глубоко традиционный по своему гуманистическому пафосу, не мог не вызвать у Набокова именно идейной вражды". Про пафос можно спорить отдельно, но вот то, что как раз роман Пастернака для своего времени был литературой вчерашнего дня (то есть 1920-х годов), тогда как Набоков в этот период фактически в каждом своем опусе изобретал новый тип нарратива - слишком очевидно, чтобы принять гипотезу Быкова, какой бы стройной на первый взгляд она ни казалась.

Быков сам готов все написать и за Пастернака, и за остальных - иногда кажется, что литературная реальность ему мешает, ограничивает движение его мысли, а как бы было б здорово: "Если бы "Двенадцать" задумал писать Пастернак, Петруха не убивал бы Катьку, а спасал ее от жадной, грубой любви юнкера, возрождал к новой жизни... в общем, погиб бы Ванька, тот самый, который "с Катькой в кабаке". А к двенадцати прибавилась бы Тринадцатая - Катька-Магдалина, которая шла бы во главе всей честной компании об руку с Христом, оба в белых венчиках из роз".

Или вот еще - Быков цитирует: "Дырявя даль, и тут летали ядра, затем, что воздух Родины заклят, и половина края - люди кадра, и погибать без торгу - их уклад". И тут же подхватывает: "Иногда хочется вместо "без торгу" поставить так и просящееся сюда "без толку". Ну и поставил бы уж, чего так переживать да мучиться, раз все равно знает, как сделать лучше, чем в оригинале!

Постоянная оглядка на Набокова, к Пастернаку имеющая отношение лишь постольку, поскольку Набоков постоянно над Пастернаком и его романом насмехался, а Быков и Пастернака боготворит, и Набокова любит (есть у Быкова работа, где Набоков сопоставляется с Хемингуэем...), и все время хочет поставить Набокова, в том числе позднейшие его сочинения, в контекст русскоязычной литературы, иногда это выглядит совсем смешно, когда Быков рассматривает "Аду" как "попытку показать и Блоку, и Пастернаку, как надо писать эпос о распаде семьи под давлением новых времен". Воображаю: сидит Набоков и думает - надо бы показать Пастернаку, а заодно и Блоку, как надо писать... Но, если продолжать фантазировать в заданном Быковом духе, за характеристику "Ады" как "эпоса о распаде семьи под давлением новых времен" Набоков, пожалуй, отбросив ложный аристократизм, набил бы Быкову морду.

Самый лично для меня смехотворный шарж в этих кривых зеркалах связан с братьями Стругацкими: "Дабы заявить о "Центрифуге", Бобров затеял альманах и назвал его вполне по-футуристически - "Руконог". Впоследствии это словцо пригодилось братьям Стругацким для обозначения диковинного насекомого в "Улитке на склоне". Пастернак и Стругацкие посредством Боброва оказывается в одном ряду - интеллигентская казуистика на грани словесной магии

Но если не забывать, что быковский "Борис Пастернак" - книга, чей автор специализируется на беллетризованных памфлетах, все ее характерные черты, от метода до стиля, увязываются друг с другом очень плотно.

Занятно обнаружить в пассажах совершенно нейтральных стилистически окрашенные у Быкова словечки и выражения, позволяющие расставить акценты определенным образом: "...Зинаида Николаевна была искренней советской патриоткой и ощущала новую, стабильную эпоху созвучной своим понятиям" - категория "стабильности" для Быкова очень важна, она постоянно присутствует в его собственных беллетристических опусах (в "ЖД", в "Списанных"), и говоря о "стабильности", он таким образом лишний раз пробрасывает мостик в наши дни, подчеркивая сходство советских 1930-х-50-х и новорусских 2000-х. Азефа Быков называет "антихристом" - в духе прохановской публицистики. Упоминает про "тяжелейший кризис в мировоззрении Ленина, обнаружившего, что вместо разрушения империи он послужил орудием ее реставрации" в 1921 году. Зацепившись за пастернаковское "Ампир всех царствований терпел человечность в разработке истории, и должна была прийти революция со своим стилем вампир и своим возвеличеньем бесчеловечности" - остается только удивляться, что Быков удерживается от искушения "ответить" Пелевину на иронические выпады в свой адрес, которые можно найти в каждом пелевинском романизированном памфлете, аллюзия на "Ампир V" так и просится (кстати, историософия Пелевина, если, конечно, можно воспринимать ее за мифологической и наркоманско-психоделической фанаберией хоть сколько-нибудь всерьез, как ни странно, ближе к реальности, чем умозрительно-прекраснодушно-интеллигентская быковская).

Быков не разбирает Пастернака "по косточкам" - он ведет с ним диалог, но не на равных, а свысока, как автор - со своим персонажем (чисто набоковский подход, между прочим).

Выдержавшая несколько переизданий книга тем не менее изобилует двусмысленностями и очевидными опечатками. О "творческой поездке на Урал. "Выехали 28 мая - он, Малышкин, Гладков и график Сварог" - на стр. 381. На следующей странице: "Малышкин, Панферов и Сварог поехали дальше в Магнитогорск и Кузнецк". То ли Панферов подменил Гладкова в дороге, то ли для Быкова что Панферов, что Гладков, что "Бруски", что "Цемент" - один хрен (ну, в общем, так оно и есть, чего уж). В разговоре о "Слепой красавице" упоминается село Пятибратское из пьесы Пастернака - на стр. 854, а на соседней стр. 855 оно уже Пятибарское.

Или еще один "знак препинания":

"Советские писатели не отдавали своих потаенных сочинений за границу с 1927 года - с тех пор, как Пильняк опубликовал во Франции "Красное дерево" - мне почему-то казалось, что Пильняк "Красное дерево" в 1929 только закончил и в том же году опубликовал его в берлинском "Петрополисе" (а вовсе не во Франции), а в 1930-м, тоже в Берлине, вышел "Бритый человек" Мариенгофа...

Помимо явных ляпов и фактических ошибок, в книге есть менее очевидные, но о-очень спорные моменты общего, не связанного с Пастернаком напрямую плана. Чего стоит сказанное впроброс: "почти все действительно большие писатели последнего века Нобелевскую премию получили". Кстати, очень повеселил меня пассаж, где советские писатели обсуждают Нобелевскую премию Пастернака.
"- Мы не против самой Нобелевской премии, - сказал Твардовский. - Пусть бы дали Маршаку. Кто возражает?"
Сам Быков не сказал бы лучше! И действительно - кто бы возразил?

Помимо разного рода необоснованных и поверхностных обобщений, у Быкова встречаются мелкие и частные наблюдения нарочито субъективного толка, которые тем не менее способны изумить. И если то, что в сравнительном обороте "как лето" Быкову слышится "каклета" - еще приемлемо в качестве шутки, то измышления в связи со стихотворением из "блоковского" цикла - дело другое. Быков цитирует:

Косьба разохотила Блока,
Схватил косовище барчук,
Ежа чуть не ранил с наскоку,
Косой полоснул двух гадюк...

И замечает: "Мало того, что это двусмысленно, - получается, что косой, как обычно называют в России зайца, ни с того ни с сего полоснул двух гадюк..." - ну при чем тут косой, совершенно же ясно, что ни о каком "зайце" Пастернак думать не думал, это всего лишь существительное "коса" в форме творительного падежа, и только - зачем городить филологический огород, особенно если помнить отношение Быкова к литературоведческому "формализму" и его "птичьему языку".

Под конец книги начинается велеречивая псевдопоэтическая беллетристика самого дурного толка. Ее элементы обнаруживаются с первых строк, и само повествование строится по законам бульварного романа, претендующего, правда, на высокую прозу (Быков, в частности, прибегает к лейтмотивам, которые могут быть оправданы в художественном тексте, но не в исследовании - скажем, навязчивое упоминание описания Тони Громеко после родов), но в последних главах происходит что-то запредельное. Повествование ведется на языке цитат из хрестоматийных стихов Пастернака, воображаемый потусторонний пир, где покойного - и воскресшего для вечной жизни - за столом встречают грузинские друзья, а также Рильке и прочие.

Дурная псевдопоэтическая в своей примитивной претенциозности проза соединяется здесь с самой отвратной публицистикой.
"После перестройки, во времена засилья массовой культуры, объявленной порождением рынка (тогда как на самом деле оглупление страны было сознательной, самоубийственной либеральной тактикой), Пастернак стал как будто превращаться в памятник себе
Помимо того, что под этой пошлой демагогией привычнее было бы видеть подпись Зюганова или, в лучшем случае, Кургиняна, странно, что Быков находит, будто после 70 лет "оглупления" советской властью (о чем он пишет предыдущие 900 страниц) в этой стране осталось еще кого "оглуплять", причем в больших количества ("массовая культура", "оглупление страны").

Конечно, у Быкова много сказано правильного, точного, важного. Очень кстати, например, он вспоминает про позднейшую повесть Катаева "Уже написан Вертер", и справедливо указывает, что она представляет собой вариации на тему ранней повести Пастернака "Воздушные пути" - когда я впервые читал ту и другую вещь, тоже обратил на это внимание. При этом невозможно принять, что Быков, рассматривая последние годы жизни Пастернака, философическое значение придает обыкновенному старческому брюзжанию, испорченному возрастом характеру, а то полумаразматическим эскападам (уж раз Пастернак - не бронзовый памятник, следовательно, можно говорить о том, что живой человек, готовый разменять восьмой десяток, становится слаб на голову - пусть это необычайно умный, одаренный талантом, интеллектом и восприимчивый к жизни человек)

Потуги Быкова-романиста если не в отношении конкретных фактов, то их отбора, их трактовки, их увязки в сквозной сюжет - небезуспешны, но исследовательскую, научную ценность опуса, в том числе детального формалистского анализа отдельных поэтических текстов, сводят на нет. Быков отказывается воспринимать Пастернака как "памятник себе" - но вместо этого обращается с ним не как с реальным историческим лицом, но как с вымышленным персонажем собственного произведения - по-набоковски, а не "по-жолковски".

Хотелось бы, однако, дожить до выхода в серии ЖЗЛ книги "Дмитрий Быков", написанной самим Дмитрием Быковым, и узнать, что он сам о себе думает, в каком духе, в каком разрезе сам себя рассматривает. Не уверен, правда, что даже если такое издание появится и я его застану, мне хватит жизни прочесть его от начала до конца, 900 страниц для анализа собственного творчества Быкову будет явно недостаточно.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment