Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Дмитрий Быков "Борис Пастернак"

По своим журналистским делам звонил детскому поэту Юрию Энтину, спрашивал в том числе про книги, которые произвели на него впечатление за последнее время. Он говорит: "Позавчера закончил быковского "Пастернака". А я закончил вчера - какое совпадение! Энтин, правда, уточнил, что некоторые моменты пропускал, но потом к ним возвращался. Я читал 900-страничный труд подряд, и не нашел там ничего, что можно было пропустить, хотя отдельные и весьма развернутые его фрагменты имеют к личности главного героя отношение в лучшем случае косвенное, как, например, подробное жизнеописание Ольги Фрейденберг, но Быков мыслит настолько концептуально - или так умело, так лихо и бесстыдно имитирует концептуальное мышление - что способен увязать с Пастернаком любую биографию, либой факт из истории мировой культуры, и оказаться при этом на своем уровне убедительным. Впрочем, дело не в субъективном восприятии книги, а в том, что книга из серии "ЖЗЛ" наряду с "Похороните меня за плинтусом" и последними двумя романами Улицкой, а также, может, сочинением Глуховского, лично меня не интересущим ни в каком аспекте - самая популярная среди более или менее "продвинутых", во всяком случае возомнивших себя таковыми, читателей, и это факт неоспоримый. Она действительно заслуживает того, чтобы быть прочитанной от корки до корки, она увлекает и временами просто захватывает. Однако надо понимать, чем именно захватывает.

Быков, конечно, пишет о Пастернаке, о его творчестве, порой погружаясь в анализ его поэзии на уровне метрики и строфики так глубоко, что и Жолковский с Гаспаровым руками разве ли бы. Влияние Жолковского на филологический аспект быковского исследование слишком очевидно, и Быков, который с Жолковским дружит, этого не скрывает ("по-жолковски говоря" - это его выражение, оно встречается в книге о Пастернаке), и книге оно идет на пользу, хотя местами и отдает начетничеством. Что не мешает Быкову в тех случаях, когда формальные методы входят в противоречие с его задачами, походя обронить как бы между прочим совсем не имеющее к делу замечание: "Российская филология переживает трудные времена. Прессинг структуралистов и постструктуралистов, фрейдистов и "новых истористов", апологетов деконструкции и рыцарей семиотики оказался ничуть не мягче, нежели диктатура советских марксистов..." - да неужели, хочется возразить, ну да это еще ничего. "В работах О.Раевской-Хьюз, Б.М.Гаспарова,А.Жолковского тема "комплекса Иакова" у Пастернака рассмотрена детально; Пастернак узнал бы о себе много нового" - иронизирует Быков, хотя не скрывает, что пользуется результатами перечисленных и множества других исследований. Он только что не называет ученых "скоты интеллектуализма", (как выразился Пастернак о коллегах и учениках Когена, своего профессора философии в Марбурге - словосочетание это Быков любовно приводит).

При том, что любое формальное наблюдение становится у Быкова основой для самых широких обобщений не только филологического, но и общефилософского характера
("любимые части речи Пастернака - наречие и причастие"... "И в этом смысле Пастернак уж подлинно - компромисснейший из поэтов, его постоянные, цепочками нанизанные причастия - идеальный компромисс между соучастием и созерцанием"), Быков, используя структуралистский и поструктуралистский инструментарий, не устает над ним подхихикивать в кулак. "По Пастернаку легко изучать взаимосвязь между стихотворным размером и смыслом - или, выражаясь филологически, "семантический ореол метра" - у Быкова вообще все, что касается формы, очень легко - легкость в мыслях необыкновенная. Уж конечно Пастернак интересует Быкова не в первую очередь с точки зрения семиотики поэтического размера. Как и любой другой предмет или личность, событие или мотив, Пастернак для Быкова - тема для собственных вариаций социально-исторической, если угодно, историософской концепции России.

За тем, что Быков подает как отношение Пастернака к России и к русским, следует читать собственно быковское отношение, а динамика пастернаковских взглядов ведет непосредственно к системе взглядов Быкова, и выходит, что Быков - это Пастернак сегодня, что-то вроде его реинкарнации. Выпад в адрес формального литературоведения служит обоснованием для "синтетического языка", которым "только и можно говорить" о Пастернаке, который предполагает будто бы в читателе "собрата и единомышленника". Быков тем не менее берет за основу такие формальные категории, как "компоновка" и "ритм", но исходя из них строит свою беллетризованную биографию героя, в которой порой слишком очевидно проглядывают автобиографические интересы "исследователя".

Но дело, конечно, не в самомнении Быкова (которого он опять-таки не скрывает), а в характере его исследовательского метода - и тут он, при сходстве отдельных приемов, прямо противоположен подходу Жолковского. Быков даже в сугубо филологических изысканиях на материале конкретных текстов остается памфлетистом прежде всего, любое его высказывание, даже если оно касается чередования женских и мужских рифм - это высказывание публициста. Считать это достоинством или недостатком - вопрос второй.

В то же время в Быкове ни на страницу не умирает беллетрист, и биографию Пастернака он строит как повествование романического (современного, постмодернистского) типа, открывая его посвещением М.В.Розановой, эпиграфом из Антониони и серией выдержек из номера "Придворных известий" от дня рождения Пастернака и из номера "Правды" от дня его смерти, вписывая таким образом семьдесят лет, три месяца и двадцать дней жизни своего героя (со структуралистской скрупулезностью подсчитанных уже в первом абзаце книги) в российский исторический контекст.

*"счастье не самовлюбленного триумфатора, а внезапно помилованного осужденного";
*инстинкт "второго рождения": чтобы заново родиться, надо было погибнуть;
*революция как месть за унижение женщины;
*неофициозное славянофильство Пастернака, "вера в исключительные возможности и неисчерпаемые жизненные силы России, в то, что только здесь возможно истинное свободомыслие (всегда подавляемое, а оттого особенно важное)";
*понимание природы как мира доисторического и отсчет истории человечества от Христа;

- вот несколько основных тезисов, которые Быков в своем исследовании, то есть в том его аспекте, который представляет собой попытку исследования, доказывает на разных уровнях и этапах, проводя эти мысли через всю книгу. Но было бы странно, если бы Быков ограничился только этим. Быков, как это ясно с первых страниц, пишет свою собственную историю России 20 века (заглядывая, впрочем, и в прошлое). То, что в данном случае главным ее героем оказался Пастернак - еще один чисто формальный прием. А в этой истории неизбежно встает вопрос о революции. Через Пастернака, его словами, цитатами из него, Быков формулирует в первую очередь собственное отношение к историческим событиям, а Пастернак у него выступает чем-то вроде "классика-марксизма ленинизма", ссылки на которого неизбежны, однако носят ритуальный характер.

Быков цитирует письмо Пастернака родителям от 9 декабря 1916 года: "Пробегая газеты, я часто содрогаюсь при мысли о том контрасте и той пропасти, которая разверзается между дешевой политикой дня и тем, что - при дверях".

Переживание революции как Апокалипсиса, как конца мира и как Откровения - общее чувство эпохи, Пастернак его улавливает и транслирует, но оно нимало не характеризует его личное восприятие истории. Самой формулой "при дверях" - евангельской, отсылающей к Матфею, в 1921 году, воспользовался, чтобы описать состояние между двумя мирами, старым и новым, Борис Пильняк в своем одноименном рассказе. Кстати, Пильняку, не в пример прочим, у Быкова уделено минимум внимания, при том что именно Пильняк был одним из ближайших друзей Пастернака в 1920-30-е годы, у Пильняка Пастернак жил некоторое время в один из кризисных своих периодов. И этом при том, что пильняковский и в целом "орнаментальный" стиль прозы того времени Быков очень умело и смешно пародирует в своем втором романе "Орфография" - о творческом взаимодействии поэтик Пастернака и Пильняка, хотя бы в плане постановки проблемы, Быков на протяжении 900 страниц не говорит ни слова.

Основополагающий, принципиальный вопрос в отношении к русской истории - всей, а не только 20 века - это вопрос не о Сталине, и не о революции, февральской или октябрьской - но о Гражданской войне, и не о том, как это было, но о том, что это было. Быков ближе всех подходит к пониманию этого:

"Легенда о том, что во время Гражданской войны воевали красные с белыми (то есть сторонники свободы со сторонниками рабства - как бы ни распределять роли в этой дихотомии), опять-таки основана на мифах и лжесвидетельствах советской или антисоветской пропаганды. Гражданская война стала бессмысленным выплеском жестокости и разочарования, и подлинными ее героями были не буденновцы, а махновцы. Это не была война одной части народа с другой... это была война народа против самого себя" - пишет Быков.

Исходит Быков из точного и очевидного (но мало для кого приемлемого почему-то) посыла, однако и его позиция остается по-интеллигентски половинчатой. Да, "жестокость и разочарование" - но почему "выплеск"? Что - выплеснули и стали дальше мирно жить? И почему только "народа против самого себя", а как же другие народы, которые сами с собой не воевали, но попали лапы русским, которые порубили их на мясо? Быков мог бы вспомнить и лозунги "Да здравствует гражданская война!", которые видны в кадрах фильма Довженко "Щорс", снятого спустя двадцать лет после гражданской войны, когда коммуно-православная империя окончательно утвердилась. Но от этого шага Быков удерживается. Мало того, констатируя, что "выжить смогли те, у кого в крови было стремление к простоте, ненависть к собственной переусложненности и жажда ее преодолеть" - то есть редуцировать все человеческое как наносное и ложное до в полном смысле животного состояния - он вдруг провозглашает: "В их числе оказался и Борис Пастернак. Именно поэтому его протагонист в романе "Доктор Живаго" называет революцию "великолепной хирургией", то есть вырезанием всего лишнего..."

Быков, как мне представляется, совершает ошибку, рассматривая роман Пастернака с точки зрения времени его написания и публикации. Правильнее было бы анализировать его в свете литературных процессов середины 1920-х годов - Пастернак, может быть, и не в состоянии был написать его тогда, не доставало мастерства, да и мудрости, но в 1940-е и 1950-е он писал "прозу 20-х годов", со всеми ее характерными особенностями, достоинствами - и заблуждениями. Не прозрения, а заблуждения зафиксированы в "Докторе Живаго". И они очевидно запоздали к концу 1950-х, другое дело, что на тот момент уже и Пильняк, и Бабель были под запретом, и Пастернак попал тоже. Но коль скоро Быков заблуждения Пастернака разделяет, но и с его стороны логичнее увидеть в "Живаго" не просто прозрение, но и пророчество, а не отрыжку.

"Долгое время принято было думать, что большевики воспользовались историей - но еще страшней оказалось признать, что история воспользовалась большевиками; что механизм самовоспроизводства русской жизни перемолол и марксистов, возведя тюрьму на руинах казармы" (с. 134, в разговоре о книге "Сестра моя жизнь").

Здесь Быков признает правоту "сменовеховцев", которых упоминает вскользь, без конкретных фамилий, без цитирования их сочинений. Сменовеховцы вряд ли вызывают симпатию своим радостным приятием неизбежной перспективы реставрации русской империи, но невозможно не признать их историческую правоту. "Синтезом сменовеховства и народничества был весь советский официальный патриотизм" - отмечает Быков. Если следить за развитием его мысли - и не только советский, что совершенно справедливо. Но несправедливо видеть в этом злую волю власти - советской или сегодняшней. Не сменовеховцы придумали империю православных людоедов - они только призвали ее признать и полюбить, но людоеды этого не оценили и съели вместе с прочими сменовеховцев.

Фундаментальным для интеллигентского мировоззрения становится также вопрос о т.н. "народе" и отношении к нему. Тема эта Быкова интересует, он находит ее актуальной и уделяет ей много внимания, рассматривая творчество Пастернака с этой точки зрения довольно пристально. О "Спекторском" он пишет:
"Герой же Пастернака в этом поезде чувствует себя как рыба в воде и гордится собственным демократизмом... Тут-то и почувствуешь с ужасом - ни на секунду не переставая любить Пастернака - всю второсортность этого народо- и жизнелюбия на фоне блоковского угрюмства; весь конформизм интеллигентской приспособляемости и жизнестойкости - на фоне блоковской обреченности" (...) На этом фоне Пастерна, плоть от плоти интеллигенции, "типичный представитель", не намеренный предавать родное сословие и не без гордости разделяющий его заблуждения и пороки - компромиссен и даже порой дурновкусен".

Но признавая и компромисс, и дурновкусие, от народолюбия интеллигент отказаться не может. Быков приходит к выводу: "чтобы оставаться в России, следовало изобрести себе такую революцию, которая бы не оскорбляла в нем человека и поэта". Формулировка безупречно точная, но нуждающаяся в развитии, в обобщении: "чтобы оставаться в России, следовало..." - "изобрести себе такую Россию", "изобрести себе таких русских..." и т.д. Собственно говоря, изобретением удобное, приемлемой для себя России евреи-интеллигенты занимаются и по сей день. Быков - успешнее всех остальных на сегодняшний момент, такую Россию изобрел, что вроде и на настоящую похожа, не в пример прочим, и годится для того, чтобы всякий уважающий еврей-интеллигент считал себя русским писателем, русским поэтом, да и просто - русским.

То есть Быков и отрекается от заблуждений интеллигента, и заново их транслирует, поскольку иначе придется отказаться от "интеллигента" как такового. Жертвой комплексов Быкова становится его герой, Пастернак, а также герой самого Пастернака - и лирический, и герой романа:
"Евграф защищает Юрия не от народа, а от хаоса. Хаос - безусловный враг Пастернака, проникнутого тягой к гармонии, гармоничного даже в отчаянии и разладе". То, что народ - и есть хаос, доисторическая природная стихия - нет, не признает, не способен расстаться с интеллигентскими иллюзиями, которые на словах сам же опровергает, над которыми вроде бы смеется. Как вдруг натыкаешься - и хоть глаза отворачивай от книжной страницы, до того делается неловко: "Народ совершал величайший подвиг в истории, и к народу претензий не было", "сталинизм не столько помогал, сколько мешал выигрывать войну".

"Главной темой его размышлений к концу поездки в Орел была уже не преемственность русского и советского, а их пугающая безграничность - и в сторону подвига, и в сторону зверства. В уме его возникал страшный вопрос: откуда этот героизм в битве с чужими и беспомощность перед своими? Может быть, причина в том, что чужеродность чужого очевидна, а для определения "своих" нелюдей народу не хватает изначального чутья, нравственного принципа?" Быков и следуя Пастернаку, и опережая его, и, нередко, подменяя, задается все тем же вопросом: в чем, в ком следует искать "субъект" всеобщего зверства? Если не в советской власти, не в коммунистической партии, не в Сталине - то где? Признать, что в самом народе и следует, что трудность выделения в нем "людей" и "нелюдей", на которую они с Пастернаком в один (быковский) голос сетуют, объективна, потому что "людей" тут искать не стоит, их нет и никогда не было, а "нелюди" уничтожают друг друга и всех вокруг не потому, что им не хватает "нравственного закона", а потому, что следует "закону", предписанному природой - доисторическому закону, закону хаоса. Но - "к народу претензий не было".

"Кто отказывается жить по законам духа, обречен жить по законам природы" - это ясно. Ну а кто не "отказывается", а просто не может, потому что иных законов, кроме "законов природы", органически не принимает - с тем как быть? Не замечать, придумывать вместо того, что не устраивает и не вмещается в мечту, подмены-обманки, и воспевать их?

"Поэзия его в это время начинает приобретать новое общественное звучание - и становится голосом не интеллигенции, но народа" - говорит Быков о позднейшем Пастернаке. Им прослеживаются - небесспорные, но любопытне, - параллели между поздним Пастернаком и Толстым, поздним Пастернаком и Некрасовым.

Поздний Толстой и поздний Пастернак - тут Быкову так важно продемонстрировать сходство их мировоззрений, что он не чурается и самых грубых подтасовок. "Отвращение Пастернака и Толстого вызывают сходные вещи - политика, демагогия, актерство, фальшь, официальная религия (во времена Пастернака ее роль играла деградировавшая коммунистическая идеология). Ответом на все эти мерзости было свободное, неофициальное, внецерковное христианство (Пастернак с официальной церковью не враждовал, но и не был прихожанином какого-либо храма)."

Даже если принять определение "христианское" по отношению к взглядам позднего Толстого (что, конечно, невозможно совершенно), забавно проследить за "руками" Быкова, выступающего в этом пассаже на удивление неловким фокусником. Проводя аналогии, он указывает, что роль официальной церкви в 1950-е годы играла КПСС. Но тогда, в этой аналогии, Пастернак должен исповедовать неофициальный, внепартийный коммунизм. Тогда как Быков указывает именно на "христианство" Пастернака. С другой стороны - православная церковь в те же самые времена хоть и срослась уже с коммунистической властью (в которой исконно коммунистического было не больше, чем в православии - исконно христианского), но все-таки официально подвергалась гонениям, и как раз при Хрущеве - более сильным, чем когда-либо после начала 1930-х. То есть в этой аналогии логично было бы, чтобы Пастернак пришел именно к "официальному" православию, которое на тот момент как будто бы не было "официальным", а наоборот, влачило полуподпольное существование. Само собой, все было не так, и православие, для виду подвергавшееся гонением, было частью официальной идеологической надстройки над первобытной русской дикостью, эту дикость оправдывающей, и компартия не была "партией" в прямом смысле слова, а подменяла обычный госаппарат, так же как РПЦ была и остается организацией только номинально религиозной, а по сути - светской (и преступной с точки зрения уголовного законодательства любой цивилизованной страны - но это уже отдельный разговор). Но Быков-то мыслит в категориях более-менее традиционных для интеллигентского сознания: коммунисты и советская власть (при том что советскую власть отменили еще в 1920-е, а вскоре перебили и всех коммунистов) - по одну сторону линии фронта, церковь, православие, христианство (при этом что это три совершенно разных понятия) - по другую, и быковский Пастернак в своих свободных поисках выбирает путь третий, но однозачно ближе ко второму, чем к первому. С тем же успехом, с каким Быков доказывает, что Пастернак - христианин, можно доказать, что Пастернак - коммунист. Кстати, в описании похорон Пастернака есть замечание: "Зинаида Николаевна хотела сказать: "Прощай, настоящий, большой коммунист, ты своей жизнью доказывал, что достоин этого звания", - но удержалась". И можно делать акцент как на "удержалась", так и на "хотела".

С Некрасовым - еще хуже, чем с Толстым, поскольку речь идет не только о мировоззренческих, но и о текстуальных типологических параллелях.
"Актуализация некрасовского опыта в поздних стихах Пастернака далеко не случайна: это - и пьеса тоже - продолжение его долгих размышлений о народе. В "Докторе Живаго" явлены два его лика - ангельский и зверский; впрочем, и в ангельском есть черты кроткой туповатости, и зверском проглядывает стихийная сила. Окончательно вывода о природе этого народа Пастернак так и не сделал; сейчас он думает о нем уже не как интеллигент, "превозмогающий обожанье", - но как дворянин некрасовской складки, чувствующий не столько вину, сколько долг. Долг этот - просвещать, разъяснить народу собственную его душу, избавить его от гнета расчеловечивающего, скотского труда. Но как и Некрасов, видит он только сонное оцепенение вокруг". "Был у него ранний, романтический лермонтовский период, затем настал государственнический пушкинский, - и, наконец, в пятидесятых, некрасовский".
То есть Быков приписывает позднему Пастернаку "дворянский либерализм". Однако размышляя о замысле "Слепой красавицы", отказывает ему в этом и выворачивает собственный же вывод наизнанку: "Проповедь свободы, сопровождаемая пощечинами, - это точно и гротескно, и вполне выражает отношение Пастернака к русскому дворянскому либерализму". Вот и пойми, как же на самом деле - по Быкову - относился к дворянскому либерализму еврей-интеллигент Пастернак.

"В тридцать седьмом году народ в очередной раз понял, что он не хозяин своей страны. Началась оргия самоистребления. (...) Потом сталинисты, неосталинисты и антисталинисты попробуют вывести разного рода критерии: брали только умных; только глупых; самых преданных; самых сомнительных... Все это приписывает террору наличие логики, отсутствие которой является его главным условием; любая попытка отыскать его - косвенное оправдание происходящего, ибо она предполагает, что страна все-таки имело дело с некой программой, а не со слепой машиной уничтожения. Между тем функционировал не компьютер, а мясорубка. Террор не имел ни поводов, ни причин; он был самоцелен, ибо являлся единственным условием существования и лихорадочного развития вертикальной империи, выстроенной на руинах прежней России".

Замечательный в своей мешанине из прозрений и самых затхлых заблуждений пассаж. Где прежде всего взгляд цепляется за фразу про "оправдание происходящего", поскольку она, эта фраза, аккумулирует все основные мысли Быкова, вложенные им в его первое крупное беллетристическое сочинение - роман "Оправдание". Быков идет гораздо дальше любого еврея-интеллигента в своем понимании исторической (псевдоисторической с точки зрения "нормальной" истории) логики, но там, где надо сделать решающий шаг, останавливается и в ужасе пятится назад, не в силах отказаться от выношенного веками идиотского пафоса: "народ в очередной раз понял, что он не хозяин своей страны". Но кто же был тогда субъектом террора, кто крутил ручку описанной "мясорубки"? Быков, в отличие от своих совсем уж тупых единомышленников, понимает, что не Сталин. А кто тогда? Признать, что народ и крутил, как в случае с Гражданской войной, он не в состоянии - слишком страшно (да и уже придуман за долго до него удобный, уютный "русский народ", хранящие посконную нравственность православные землепашцы, ради которых, болезных, и трудится на ниве просвещения многострадальная русская интеллигенция...). И опять-таки - почему только "самоистребления"? А другие народы, их представители, нередко лучшие, которые доверились дикарям, увидев в них благородство, и повелись на их провокацию, а потом сгинули кто в огне войны, кто за колючей проволокой концлагерей - они-то за что пострадали? За собственную глупость разве что - поверили русским и поплатились, впредь урок будет. И еще одна оговорка - "прежняя Россия". Какая же "прежняя" и "новая", если никакой "новой" не возникло? Россия "прежняя" - та же самая, а "вертикальная империя" не на руинах строилась, она никуда и не исчезала, просто ненадолго пропала из поля зрения во мгле Гражданской войны и первых послереволюционных лет, но мгла отступила, дым развеялся - и вот она, Русь Православная, с генсеком-батюшкой на троне московском.

Быков готов пойти далеко, вплоть до того, что признать по меньшей мере спорным устойчивое заблуждение, будто Сталин, какой бы он ни был, представлял собой меньшее зло, чем Гитлер: "Не будем забывать, что фашизм был главным врагом культуры в глазах западных интеллектуалов; соответственно враги фашизма воспринимались как ее защитники - а Сталин как главный антифашист. В отчаянной идейной борьбе, как водится, дела не было до реальности". Но он не готов отождествить Сталина с русскими - с чем угодно, с партией (которую Сталин фактически уничтожил), с советской властью (от которой к середине 1930-х годов не осталось ничего, кроме пустопорожней показушной болтовни), только не с так называемым "русской народой", с той самой нерассуждающей природой, с хаосом, который и в самом деле - главный враг интеллигентов, потому я - честно! - никак не могу взять в толк, отчего интеллигенты продолжают так к этому хаосу тянуться и по любому поводу к нем апеллировать.

Точно так же обстоят дела и с другими интеллигентскими комплексами, клише, императивами.

"Расправа над РАППом была началом Большого Террора, но террор ведь всегда начинает с тех, кто вызывает общую ненависть. Только что всесильного, в одночасье поверженного врага кидаются топтать все. А когда все замараны этой всеобщей травлей и ликованием - не представляет большого труда поодиночке взять ликующих и расправиться с ними уже без всяких моральных ограничений. Трудно привыкнуть к мысли, что в словах "беззаконная расправа над мерзавцами" ключевым все-таки является не слово "мерзавцы", а слово "беззаконная" - поскольку мерзавцами можно назначить кого угодно, а вот закон отменяется единственный раз, зато уж навсегда". Тут без проблем можно возразить, что законы формулируются с той же легкостью, с какой "назначаются" мерзавцы, и под законом, как и под мерзостью, каждый понимает свое, но для интеллигента Быкова "закон" - категория священная, и если не мистическая, то лишь потому, что мистическое в интеллигентское сознание не вмещается (что, кстати, хорошо видно на примере "христианства" Пастернака, особенно в реконструкции Быкова).

Христианство Быковым воспринимается исключительно в культурологическом аспекте: "Фрейденберг вся принадлежала античности - в недрах которой, кстати, христианство зрело очевидней и неотвратимей, чем в темных глубинах иудаизма". С точки зрения христианской подобные измышления - просто бред, но, как говорил В.И.Ленин, и бред бывает интересен, особенно в той его части, что исследователь-публицист вслед за героем не упускает ни малейшей возможности лишний раз отречься от своего еврейского происхождения.

"Мировая история и культура по Пастернаку начинаются с Рождества Христова. (...) С нее начинается человеческое, появляется понятие о добре и зле, исчезают жестокие законы язычества - око за око, зуб за зуб, история перестает быть природой, свет отделяется от тьмы..." - хочется сразу закричать: стоп-стоп - но да, для Быкова проще назвать "язычеством" иудаизм, православие - никогда.

Определенное отношение к России немыслимо без определенного отношения к православию. И Быков ставит этот вопрос тоже - но решает его снова по-интеллигентски (а не "по-жолковски", к сожалению). То есть - чуть перефразируя самого же Быкова - "следовало изобрести себе такое христианство, которое бы не оскорбляло в нем человека и поэта". "После войны он обрел широкую идеологическую основу в очень свободно понятом христианском мировоззрении, очищенных от наслоений клерикализма, мешавших людям нескольких предыдущих поколений видеть его истину" - этот пассаж Быкова мало что говорит о Пастернаке, гораздо больше - о Быкове, но еще больше, и это самое интересное, об интеллигентской религиозности как таковой. Быков не готов противопоставить православие христианству, не готов признать его языческую (в его терминологии - "природную", "доисторическую", проще говоря - животную сущность) - но и в своем исконном виде православие его не удовлетворяет по понятным причинам. Действительно, несколько поколений "русских интеллигентов" начиная с 19 или даже с конца 18 века видели в любого рода религиозности проявление "реакции" - об этом хорошо и подробно пишет Зинаида Гиппиус в книге "Дмитрий Мережковский", осмысляющая предпосылки возникновения религиозно-философского общества в начале 20 века. Религия, однако - причем любая - обозначает прежде всего соединение индивидов в группу, независимо от численности - хотя и с целью, если говорить о христианстве, личного спасения. Православию до личного спасения каждого дела нет, хотя номинально о нем и заходит речь, в действительности у православия задачи совсем другие, по характеру своему чисто светские: обслуживать надобности огромной людоедской империи. Однако Быков не различает - и герою своему не дает такого шанса - разграничить, не говоря уже о том, чтобы развести бесповоротно - православие и христианство. Интеллигентское христианство, с православной ли атрибутикой и символикой связанное или с другой какой, неважно, сводится прежде всего к этическому кодексу поведения, а если доходит до Христа, то в интеллигентском религиозном мировоззрении всяк - сам себе Христос. Таково "христианство" героя романа Улицкой "Даниэль Штайн, переводчик". Именно таково "христианство" Пастернака по Быкову - впрочем, Быков тут абсолютно адекватен. Назвать подобное мировоззрение христианским у христианина, и даже, наверное, у православного, язык не повернется. Но самим интеллигентам это не мешает ни называть, ни искренне считать себя христианами - православными, если говорить о русских интеллигентах, а уж об этнических евреях среди них и подавно (впрочем, других русских интеллигентов и не бывает).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments