Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

что тот актер, что этот: "Чайка" А.Чехова в "Сатириконе", реж. Юрий Бутусов

У Чехова в "Чайке" сказано: "без театра нельзя". У Бутусова "без театра", вне театра просто ничего не существует. Он посвящает свой спектакль актрисе Валентине Караваевой, которая когда-то сыграла в "Машеньке" Юлия Райзмана, потом попала в автоаварию и не снималась в кино, но в конце жизни, сама для себя, играла перед любительской камерой Нину Заречную. В спектакле Бутусова основная исполнительница роли Нины - Агриппина Стеклова, а Аркадиной - Полина Райкина. Полина - самая молодая актриса в этом ансамбле, и остальные артисты тоже никак не соответствуют по возрасту своим персонажам, они старше молодых героев и много моложе пожилых. Мало того, в отдельных сценах одни подменяют других или действуют одновременно в одной и той же роли. Некоторые эпизоды повторяются, варьируясь, раз по пять. Пьеса то продвигается вперед, то возвращается чуть назад, снова и снова звучит роковой выстрел, но никто не умирает.

Не так давно Бутусов выпустил в МХТ "Иванова" - спектакль уже успели снять с репертуара, на него плохо продавались билеты и, сказать по правде, интересный по задумке, он не вполне удался в плане актерских работ, начиная с заглавной роли. Но, по крайней мере, "Иванов" стал своего рода этюдом, наброском к нынешней "Чайке". Строился "Иванов" по принцпу обратной хронологии, начинался с самоубийства, действия шли в обратном порядке, от четвертого к первому, с выстрелом после каждого, а в результате герой оставался в живых:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1602347.html?nc=2

Действия в "Чайке" не просто следуют в соответствии с чеховским порядком, но и, что большая редкость, разделяются антрактами. Но, между прочим, три антракта - не такое уж радикальное решение, например, "Вишневый сад" Марчелли в Омскве тоже был четырехактным. И любой ход, любой момент, любой образ в "Чайке" Бутусова может спровоцировать целый ряд театральных ассоциаций. "Естественные" декорации для пьесы Треплева, озеро и небо, у Бутусова нарисованы черной краской на белой бумаге, как в спектаклях Крымова, Треплев, говоря о звуке шагов Нины, обрисовывает ее ступни и целует следы, а в предпоследнем акте пишет краской из баллончика на ширме: "УЖО". Актеры временами словно забывают о партнерах и обращают свои монологи напрямую в зал, как это было, например, в александринской "Чайке" Кристиана Люпы, и кстати, Тимофей Трибунцев в круглых очках чем-то смахивает на тамошнего Треплева. А вяз, возле которого в первом акте объясняются Треплев и Нина, шелестит привязанным к канату полиэтиленовым пакетом, наподобие того, как шум моря в "Отелло" Някрошюса возникает из плеска воды в канистрах.

Ассоциации эти - необязательные, в том смысле, что они могут быть такими, а могут и иными, важно, чтобы они возникали, чтобы мир бутусовского спектакля размыкался в пространство зрительской памяти, и чем оно обширнее у каждого конкретного зрителя - тем, вероятно, большее удовольствие он получит от увиденного, а "Чайка" Бутусова доставляет удовольствие физическое, ее смотришь в состоянии эйфории. (Между прочим, помимо чисто театральных и современных ассоциаций, могут всплыть в памяти как образы спектаклей давно минувших дней, так и что-нибудь киношное, и в частности, очень явно еще до начало представления, сцена с условно намеченными дверными проемами отчетливо отсылает к "Догвиллю" Триера). С другой стороны, нельзя не думать о том, насколько то или иное "узнавание" субъективно. Потому что, если брать Люпу и Александринку, то в Александринке сам Бутусов ставил "Что тот солдат, что этот" под названием "Человек=человек", а если Някрошюса - то вряд ли случайно в качестве композитора к работе над "Чайкой" привлечен Фаустас Латенас, чей марш к "Трем сестрам" Някрошюса, и этот факт оговаривается особо, использован в спектакле. Впрочем, некоторые моменты и без всяких отыслов воспринимаются как настоящая театральная феерия - чего стоит только монолог Тригорина-Дениса Суханова во втором акте на фоне стола, заваленного яркими цветами и фруктами, среди которых уже лежит кровавый ком "чайки": под конец своего "бенефиса" Тригорин опрокидывает стол и рассыпает весь этот "натюрморт с битой птицей", и завершает свое "выступление" чуть ли не в припадке, после чего бездыханное тело выбежавший режиссер утаскивает за кулисы.

Вариативный повтор многих сцен, особенно в последних двух актах (при значительных сокращениях текста, в частности, купирована почти вся финальная сцена четвертого акта, за исключением последней реплики Дорна) - главный конструктивный прием "Чайки" Бутусова. Когда Туминас поставил "Горе от ума", среди прочей идиотической брани звучала претензия, что сцена Репетилова с Загорецким повторяется пять раз - при том что у Туминаса этот повтор обусловлен и оправдан уже одной только "говорящей" фамилией персонажа. Бутусов на этом приеме строит чуть ли не целый спектакль, и при этом не пытается оправдать его формально, поскольку здесь прием самодостаточен, он сам оправдывает спектакль - и несоответствие возраста исполнителей и действующих лиц, и, казалось бы, совершенно ни к чему не привязанные вставные эпизоды, и даже присутствие на сцене фигур, которых нет в пьесе, начиная с "девушки, которая танцует" (странно-самодовольная дебелая девица) и заканчивая временами подскакивающими из-за кулис гримерами и помрежами - подмазать что, подправить, или наоборот, оттереть лишнее с лиц, чтобы играть, играть дальше. Сам режиссер тоже на сцене - танцует, рисует, декламирует.

Иногда может показаться, что Бутусов отталкивался не от чеховской, а от акунинской "Чайки" - вот уж где и выстрел после каждой сцены, и бесконечные вариации на одну и ту же тему. Особенно навязчиво Акунин вспоминается в момент, когда в четвертом акте в одном из вариантов прощальной сцены Нина убивает Треплева выстрелом из ружья (причем в этой сцене Треплева играет Артем Осипов, на протяжении всего спектакля - Дорн, а Нину, соответственно - Лика Нифонтова, она же Полина Андреевна). Но у Акунина варьирование - прием стилизованного "следственный эксперимент". Бутусов же в "Чайке" выступает даже не как "экспериментатор", он творит, не думая о старых и новых формах, но потому, что это свободно льется из его души. У него "старая баба" Петр Николаевич Сорин в исполнении Владимира Большова оказывается большим и трогательным, всеми обиженным ребенком, а Шамраев и Медведенко посредством одного исполнителя Антона Кузнецова отождествляются в Трезоре, который лает и воет (если рассуждать логически, можно дойти до того, что Маша одному и тому же персонажу приходится и дочерью, и женой - вывод посильнее того, чем шокировал Костя Богомолов в "Турандот", но к Бутусову с формальной логикой лучше не подходить). То есть кто-то из персонажей "един в двух лицах", а другие, наоборот - удваиваются, утраиваются, а Треплев так и вовсе "учетверяется", и даже "упятеряется", если к числу актеров, воплощающих этот образ в спектакле (плюс к основному, Тимофею Трибунцеву - Антон Кузнецов, он же Шамраев и Медведенко, Денис Суханов, он же Тригорин, и Артем Осипов, он же Дорн) добавить еще и самого Бутусова, которому после первого из череды "роковых выстрелов" надевают на голову окровавленную повязку. Константин Гаврилович застрелился. Скоро начнется спектакль.

Кстати, может еще и потому меня так разобрало, что - но это уже сугубо субъективная ассоциация - мой собственный актерско-режиссерский, если можно так сказать, опыт, не считая зайчиков в детсадовских утренниках, связан именно с "Чайкой": на четвертом курсе мы к зачету по методике преподавания литературе должны были показать что-то вроде театральной композиции, и я, вынужденно (больше нему было) взяв на себя функцию режиссера, выбрал, конечно, "Чайку", попутно еще и сыграв в отрывке из первого акта персонажа, в котором соединил Дорна, Сорина и Тригорина:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/208561.html?nc=6
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment