Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

А.С.Пушкин "История Пугачева"; М.Ю.Лермонтов <Вадим>

Практически в одно и то же время Пушкин и Лермонтов обратились к периоду пугачевщины. 20-летний Лермонтов сочинял романтический авантюрный роман, который так и не дописал, а зрелый Пушкин взялся за исторический труд. Слог молодого Лермонтова - выспренный и попросту смехотворный, изобилует штампами, уже для его времени старомодными, Пушкин свое исследование пишет сухими и точными фразами, сознательно избегая всяческой беллетризации. Тем не менее кое-что общее этих совершенно различных текстов есть: и у Пушкина, и у Лермонтова не Пугачев оказывается в центре внимание, и в этом смысле николаевское название труда Пушкина "История пугачевского бунта" по сути точнее, ближе к теме.

Пушкин выносит в эпиграф слова архимандрита Платона Любарского о Пугачеве, "коего все затеи не от разума и воинского распорядка, но от дерзости, случая и удачи зависели". В "Капитанской дочке" Пугачев - полноценный литературный герой, на героя исторического в научном труде он никак не тянет. Вплоть до того, что назваться Петром Федоровичем его уговаривают сообщники и истинные зачинщики бунта: "Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями прошлеца, не имевшего другого достоинства, кроме некоторых военных познаний и дерзости необыкновенной". Мельком упоминает Пушкин о Салавате, чуть подробнее - о разбойнике Хлопуше, о семьях бунтовщиков, об их разгульном образе жизни, о вторичной "женитьбе" Пугачева, но гораздо больше интереса уделяет тем, кто Пугачеву противостоял, и не столько полководцам, включая и самого Суворова, подоспевшего уже к развязке, сколько участию в операции Державина, косвенному, в качестве адресата переписки, Фонвизина. Встречается и упоминание подполковника Гринева. Но не это главное. Пушкин не смакует пугачевские зверства, но ясно дает понять, что зверствовали обе стороны:
"полковник Ступишин вошел в Башкирию, сжег несколько пустых селений и, захватив одного из бунтовщиков, отрезал ему уши, нос, пальцы правой руки и отпустил его, грозясь поступить таким же образом со всеми бунтовщиками". Описание казни Пугачева Пушкин дает по Дмитриеву. Некоторые кровавые моменты воспроизводятся как чуть ли не анекдотические: "Пугачев бежал по берегу Волги. Тут он встретил астронома Ловица и спросил, что он за человек. Услыша, что Ловиц наблюдает течение светил небесных, он велел его повесить поближе к звездам. Адъюнкт Иноходцев, бывший тут же, успел убежать". В итоговых "Замечаниях о бунте" Пушкин записывает: "И.И.Дмитриев уверял, что Державин повесил сих двух мужиков более из поэтического любопытства, нежели из настоящей необходимости". А в "Общих замечаниях" выводит: "Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, но только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны.(...) Все немцы, находившиеся в средних чинах, сделали честно свое дело: Михельсон, Муфель, Меллин, Диц, Деморан, Дуве... Но все те, которые были в бригадирских и генеральских, действовали слабо, робко, без усердия: Рейнсдорп, Брант, Кар, Фрейман, Корф, Валлерштерн, Билов, Декалонг..."

Для Лермонтова пугачевщина - исторический фон для сюжета совсем из другой истории. Герой неоконченного романа - природный дворянин Вадим, обезображенный и лишенный достояния после того, как прежний приятель его отца за насмешку на охоте (собака обогнала) разорил его и унизил, а дочь Ольгу, сестру Вадима, взял к себе в воспитанницы, и когда та подросла, начал ее домогаться. Пользуясь обстановкой бунта, Вадим рассчитывает отомстить погубителю его рода, но сестра Ольга влюбляется в сына своего обидчика Юрия и пытается бежать вместе с ним, спасаясь от озверевших крестьян. Сюжетные штампы (похожие, кстати, использовал Пушкин в "Дубровском"), штампы речевые (порой уморительно смешные, настолько нелеп язык, которым пишет 20-летний Лермонтов) - и вместе с тем мотивы, характерные для поэзии Лермонтова, но там развитые на совершенно другом художественном уровне. Про отношение нищих к своему "собрату" Вадиму он говорит: "они уважали в нем какой-то величайший порок, а не безграничное несчастье, демона - но не человека: он был безобразен, отвратителенр, но не это пугало их; в его глазах было столько огня и умаЮ, столько неземного, что они, не смея верить их выражению, уважали в незнакомце чудесного обманщика". А про сестру его Ольгу: "Это был ангел, изгнанный из рая за то, что слишком сожалел о человечестве". Пассажи "одна страсть владела его сердцем или лучше - он владел одною страстью, но зато совершенно!"; "Я ничего не просил у людей, кроме хлеба, - они прибавили к нему презрение и насмешки... я имел небо, землю и себя, я был богат всеми чувствами... видел солнце и был доволен..."; меня взяли в монастырь из сострадания - кормили, потому что я был не собака и нельзя было меня утопить" и др. напрямую перекликаются с поэтическим творчеством Лермонтова. Вадим - земное воплощение демонизма, в художественном отношении вторичное и оттого в известной мере комичное:
"Если б я был черт, то не мучил бы людей, а презирал бы их; стоят ли они, чтобы их соблазгнял изгнанник рая, соперник бога!.."; "...на темном чердаке, простертый на соломе, лицом кверху, он уносился мыслию в вечность, - ему снилось наяву давно желанное блаженство: свобода ; он был дух отчужденный от всего живущего, дух всемогущий, не желающий, не сожалеющий ни о чем, завладевший прошедшим и будущим...";"Вадим имел несчастную душу, над которой иногда единая мысль могла приобрести неограниченную власть. Он должен был родиться всемогущим или вовсе не родиться" и т.п. Главный сюжет в "Вадиме", таким образом - борьба ангельского и демонического начал как начал при всем том родственных: "Вчера он открылся ОЛьге; наконец он нашел ее, он встретился с сестрой, которую оставил в колыбели; наконец... о! чудна природа; далеко ли от брата до сестры? - а какое различие! эти ангельские черты, эта демонская наружность... Впрочем, разве ангел и демон не произошли от одного начала?..."

Вместе с тем Лермонтов пускается в обобщения как философические - "в том-то и прелесть любви: она превращает нас в детей, дарит золотые сны как игрушки, и разбливать эти игрушки в минуту досады доставляет немало удовольствия; особенно когда мы надеемся получить другие"; так и литературоведческие - "если б они читали эти разговоры в каком-нибудь романе 19-го века, то заснули бы от скуки, но в блаженном 18 и в год, описываемый мною, каждая жизнь была роман"; "если б рассказывать всех их мнения, то мне был бы нужен талант Вальтера Скотта и терпение его читателей". Как полагается, будущий автор "Бородино" восхищается Наполеоном и поминает его с восторгом к месту и не к месту как человека, который "в десять лет подвинул нас целым веком вперед".

Но Наполеоном восхищаться легко. И к Пугачеву, и в целом к народу, способному на страшные зверства, отношение намного более сложное, хотя и неоднозначное.
"на Дону родился дерзкий безумец, который выдает себя за государя... Народ, радуясь тому, что их государь носит бороду, говорит, как мужик, обратился к нему... дворяне гибнут, надобно же игрушку для народа... без этого и праздник не праздник! вино без крови для них стало слабо!"
Пушкин в оценках Пугачева опирается на огромное количество документов - комментарии к "Истории Пугачева" по объему не уступают основному тексту. Лермонтов - в лучшем случае на воспоминания очевидцев, многие события разворачивались в хорошо знакомых ему местах (овраг, где прячется от крестьян несимпатичный автору помещик, описан детально и точно), жертвами пугачевцев были родственники Лермонтова. Но вывод он делает тот же, что и Пушкин - не Пугачев затеял пугачевщину, но пугачевщина вынесла на гребень волны Пугачева, он был необходим, и потому появился. В романе Пугачев как персонаж не присутствует, но Вадим, разбойник "благородного" происхождения, его отчасти заменяет. "Народ, еще не опытный в таких волнениях, похож на актера, который, являясь впервые на сцену, так смущен новостию своего положения, что забывает начало роли, как бы твердо ее ни знал он; надобно непременно, чтоб суфлер, этот услужливый Протей, подсказал ему первое слово, и тогда можно надеяться, что он не запнется на дороге". И самый, может быть, актуальный по сей день пассаж: "Русский народ, этот сторукий исполин, скорее перенесет жестокость и надменность своего повелителя, чем слабость его; он желает быть наказываем - но справедливо, он согласен служить - но желает гордиться своим рабством, хочет поднимать голову, чтоб смотреть на своего господина, и простит в нем скорее излишество пороков, чем недостаток добродетелей!"

У Пушкина есть еще один интересный опус в публицистическом жанре - не имеющее в рукописи заглавия "Путешествие из Москвы в Петербург", отчасти парафраз, отчасти комментарий к "Путешествию из Петербурга в Москву" Радищева, написанный и в оправдание, и в опровержение Радищева, которого Екатерина называла "бунтовщиком хуже Пугачева". В полемике с авторами "Северной пчелы" и в частности с Гречем Пушкин находит возможным смягчить и даже опровергнуть многие наблюдения и выводы Радищева, причем не только касательно крестьянского быта. В частности, Пушкин частично реабилиритует поэтическое творчество Ломоносова, хотя, как и Радищев, относится к нему в целом скептически (отдавая должное масштабу личности первого) и, тоже вслед за Радищевым, обращает внимание на незаслуженно, на взгляд обоих, забытого Тредиаковского. Но главным образом Пушкин все-таки, естественно, касается заметок Радищева о быте крепостных. И отчасти из дипломатических (и демагогических) соображений, отчасти искренне, полемизирует уже не только с противниками Радищева, но и с ним самим, обнаруживая в нем характерные для последующих поколений интеллигентов (а если интеллигенция возникла из тайных обществ "декабристов", то интеллигент как вид пошел, несомненно, от Радищева) заблуждения, склонность к позерству и преувеличениям: "В Пешквах Радищев съел кусок говядины и выпил чашку кофию. Он пользуется сим случаем, дабы упомянуть о несчастных африканских невольниках, и тужит о судьбе русского крестьянина, не употребляющего сахара. Все это было тогдашним модным краснословием". В другом месте и по другому поводу (главка "Слепой"): "Вместо всего этого пустословия, лучше было бы, если Радищев, кстати о старом и всем известном "Стихе", поговорил нам о наших народных легендах, которые до сих пор не напечатаны..." При этом и работорговля, и набор рекрутов, и прочие "нарушения прав человека" у Пушкина вызывают негодование, как и у Радищева: "Следует картина, ужасная тем, что правдоподобна. Не стану теряться вслед за Радищевым в его надутых, но искренних мечтанияхююю с которыми на сей раз соглашусь поневоле..."

Зрелый Пушкин, расставшийся с заблуждениями юности - находка для современных мракобесов. Он отстаивает цензуру, считая ее необходимой, признает также необходимость и набора рекрутов, при всех сопровождающих его злоупотреблениях, приводит в качестве примера диалог, реальный или воображаемый, с неким англичанином, уверяющим повествователя, что английский и любой европейский крестьянин менее свободен и сыт, чем русский крепостной, между прочим, оправдывает также инквизицию: "Инквизиция была потреьбностию века. То, что в ней отвратительно, есть необходимое следствие нравов и духа времени. История ее мало известна и ожидает еще беспристрастного исследователя" (из черновика главки "О цензуре"). Но Пушкин не отрицает идею свободы - он ищет равновесия, которое могло бы удержать ситуацию от кризиса, ведущего к пугачевщине. В главке "Этикет" он пишет, уже прямо упрекая Радищева: "Власть и свободу сочетать должно на взаимную пользу. Истина неоспоримая, коею Радищев заключает начертание о уничтожении придворных читов, исполенное мыслей, большею частию ложных, хотя и пошлых". И завершает сочинение описанием судьбы помещика, аналогичного тому, который встречается в книге Радищева: "Как бы вы думали? Мучитель имел виды филантропические. Приучив своих крестьян к нужде, терпению и труду, он думал постепенно их обогатить, возвратить им собственность, даровать им права! судьба не позволила ему исполнить его предначертания. Он был убит своими крестьянами во время пожара".

Уже две сотни лет назад было очевидно, что любые заигрывания с "освобождением" и "просвещением" народа ведут только к одному - к пожарам и убийствам.
"...Правительство у нас всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно" - вполне искренне считает Пушкин. С другой стороны, тирания или, как сказали бы сегодня, авторитаризм, поэтов тооже не устраивает. Тот же Пушкин в размышлениях "О дворянстве" дает краткое и емкое определение деспотизму: "жестокие законы, мягкие нравы", под законами, разумеется, имея в виду не свод законов, но всякое проявление власти. И т.н. "народу" они как бы обязаны сочувствовать. Пушкин в "Путешествии из Москвы в Петербург" видит выход в постепенных преобразованиях: "Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени..." Однако эволюционная утопия не более действенна, чем утопия революционная или консервативная.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment