Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Ревизор" Н.Гоголя в театре на Малой Бронной, реж. Сергей Голомазов

Гоголя куда ни поворачивай, как ни засушивай до состояния гербария - он все равно публицистически (хотя, конечно, не только) актуальнее любого современного автора. Когда "Ревизор" появился в планах театра, в Москве тема смены градоначальника вроде бы и не поднималась еще, а к премьере уже и слегка отошла на задний план. В другом политическом контексте непременно всплыл бы какой-нибудь другой сатирический аспект. Казалось бы, с пьесой и делать ничего не надо - хотя делают, и даже в Малом театре, который официально признан, кем-то со знаком плюс, кем-то наоборот, заповедником традиции, на вид вполне классический "Ревизор" не так уж просто устроен. Голомазов же гоголевских персонажей поселил поближе к воде, в городок не то портовый, не то, скорее всего, курортный; на сцене - причал и лодки, совещание городничий проводит под покровом ночи при свете фонариков, чиновники закутаны в плащ-палатки, а Бобчинский с Добчинским, которым, как неслужащим, лодка не полагается, добираются вброд на ходулях.

В наши дни, а скорее в недавнее прошлое, в 90-е, "Ревизора" уже переносила Нина Чусова на сцене театра Моссовета, и как мне тогда показалось, не настолько неудачно, как это по общему мнению теперь принято считать. Голомазов следует, вольно или невольно, в русле сходной, но параллельной тенденции - смещаеть время действия классических пьес или опер ближе к началу или середине 20 века. Так поступил с "Евгением Онегиным" Черняков в Большом, в том же духе мыслил Костя Богомолов, когда здесь же, на Малой Бронной, ставил "Много шума из ничего" Шекспира. У Голомазова почти нет особых "предметных" хронологических меток, но отдельные элементы художественного и музыкального оформления все-таки наводят на определенные мысли. К примеру, Бобчинский и Добчинский - двое из ларца, выполняющие в спектакле функцию коверных клоунов - а капелла распевают "На сопках Манчьжурии", а Анна Андреевна выходит к гостям в кимоно, японском парике, с веерами, которые тут же меняет на самурайские мечи, и под звуки "Мадам Баттерфляй" Пуччини. Среди мужских костюмов персонажей явно преобладают френчи, но не защитного и не снежно-белого, а светлого, "летнего" окраса. Очевидно, что все это - приметы первой половины 20 века, но какого конкретно периода? И тут для меня - главная загвоздка. Потому что по настроению и обстановке, на что нимало работает и гоголевский текст, перед глазами - Россия 1900-1910-х годов, предвоенная и предреволюционная. Но чем дальше, тем больше оснований думать, что речь идет скорее о конце 1920-х-начале и середине 1930-х годов, особенно когда в финале вместо безликого жандарма появляется переодетый Осип, провозглашает приезд ревизора, выносит стол для допроса с характерным набором из лампочки под абажуром, чая в подстаканнике и стопкой остро очиненных карандашей, и хотя место "следователя" так и остается свободным, Городничий покорно отправляется на допрос. Правда, в то же самое время купец Абдулин предлагает Хлестакову под видом "сахарка" совсем другой порошок, с которым и Хлестаков, и остальные, похоже, умеют правильно обращаться и знают, как его надо употреблять - а это на мгновение возвращает нас к современности если не бытовой и не политической, то театральной, где одним из самых расхожих приемчиков становится употребление наркотиков.

Между тем актеры играют типажи совершенно вне времени и даже вне пространства, начиная с Даниила Страхова, чей Хлестаков - просто пустышка, не пародия и не сатира, а всего лишь абстрактный эксцентричный тип. Это удачно работает на откровенно фарсовое решение начала 2-го гоголевского акта: Хлестаков и Осип - доходяги, с голодухи Хлестаков зубами готов вцепиться то в руку трактирного слуги, то в осипову ляжку, а когда обед приносят все-таки, Осип кормит Хлестакова с ложечки. Далее, в 3-м гоголевском акте, Хлестаков в подпитии забавно импровизирует на темы Державина и Пушкина. В какой-то момент кажется, что страховский Хлестаков - это ничтожество, которое, едва ощутив свою значительность, превращается в монстра, но тема моментально сходит на нет. Осип Дмитрия Сердюка построен на тех же интонациях, что его же дипломный Верховенский в "Бесах". Понятно, что актер молодой, что такова его природа, что склонность к определенного рода гротеску ему свойственна, наконец, в учебный театр ГИТИС и на репертуарный спектакли ходит разная публика - но факта, что Осип и Верховенский оказались близнецами-братьями, это, к сожалению, не отменяет, и факт этот у меня вызвал сожаление. В финале первого действия (третьего гоголевского акта), надо отдать должное, образ Осипа получает развитие в связи с изменением общей тональности спектакля - после того, как пьяный Хлестаков отправляется на покой, действие приобретает сновидческий, сюрреалистический характер, соответствующий темп, условность поведения действующих лиц становится более острой, ритм замедленным, а персонально в Осипе открывается склонность к юродству. В последней же сцене спектакля Осип - если это тот же Осип, и если он вообще Осип - это просто служебное действующее лицо, функция, а не характер, хотя именно здесь, поскольку Гоголем возвращение персонажа в финале не предусмотрено, было бы интересно узнать, каково же его истинное лицо. Образы Анны Андреевны и Марьи Антоновны построены на взаимном контрасте, маменька - психопатка-истеричка, только что не бесноватая, дочка - физкультурница (выполняет упражнения, садится на шпагат, купается), но вечно расслабленная, в состоянии перманентного релакса. Чиновники таковы, что переодень их - и можно не меняя рисунка ролей переносить в любую постановку, хоть в Малый, хоть к Чусовой, они по-своему занятны, но практически одинаково безлики. Юрий Тхагалегов появляется на пару минут в роли Абдулина, купца с "сахарком", и на фоне остальных персонажей выглядит если не нашим современником, то, во всяком случае, пришельцем из какой-то совсем другой эпохи, нежели та, в которой существуют остальные герои.

Меня так зацепил вопрос о времени, эпохе и истории, не только потому, что при всей театральной условности в спектакле Голомазова не всегда органично, как мне показалось, сосуществуют гоголевский текст, художественное оформление, актерская интонация и пластика, и собственно режиссерская концепция. Это ведь не чисто формальный момент. Та или иная эпоха, а главное, сегодняшнее к ней отношение, определяют восприятие того, о чем пишет Гоголь, и тех, кого он показывает. К примеру, в "Х лестакове" Мирзоева и в "Ревизоре" Туминаса это восприятие было прямо противоположным. Можно ведь в Хлестакове увидеть бандита-"гастролера" - а можно и "луч света в темном царстве". Но, допустим, в страховском Хлестакове, во всяком случае пока, трудно что-либо разглядеть при всем желании, а вот что касается Городничего-Каневского - момент весьма любопытный. Он с самого начала не вызывает ни ужаса, ни отвращения, а чем дальше - тем больше заслуживает сочувствия. Человек-то он, похоже, неплохой, то есть не ангел, конечно, "грешки" имеются - но чем дальше, тем больше кажется, что это еще не худший вариант. То же можно сказать и об обстановке уездного города в целом - одна вроде бы и спокойная, и безмятежная, но какая-то зыбкая, неустойчивая, на первый взгляд - тихий омут, но в тихом омуте-то мало ли что... Вот и становится лейтмотивом спектакля междометие "шасть!", которое персонажи повторяют с ужасом на разные лады - ничего оно конкретного не обозначает, но смутное, почти инфернальное предчувствие, что в любой момент "шасть!" - и привычная жизнь закончится, присутствует в спектакле с первой сцены, постепенно нарастает, а в финале материализуется в виде следовательского столика.

Вот с таким прямым решением финала режиссер, я считаю, очень сильно погорячился. У Голомазова "немая сцена" дана не в статике, когда все персонажи застывают, но в динамике - городничий медленно направляется к столу для допросов, который вынес Осип. Получается не просто "Ревизор", но чуть ли не "Настоящий ревизор", "Ревизор с развязкой". И ведь речь идет вовсе не о борьбе с коррупцией, не, если шире, о расплате за прегрешения - речь, насколько я понимаю, о том, что укладу плутоватых, но сравнительно безобидных "городничих" на смену идет репрессивный режим... какая-нибудь старая интеллигентка сказала бы - "инкогнито из Петербурга", но дело не в том, кто именно придет на смену, а в том, что от перемен станет еще хуже, чем было, это совершенно однозначно. Причем если Голомазов сознательно вкладывал в постановку такую мысль, то я ее в полной мере готов разделить. Для меня только остается непонятным, как быть с гоголевскими персонажами. Какова их судьба - в большей или меньшей степени ясно, но каковы они на самом деле (были)? В отношении к ним спектакль не предполагает, во всяком случае сейчас, на "премьерном" этапе своего существования (я так и вовсе смотрел закрытый прогон), эмоциональной доминанты - сатирической или ностальгической. Хотя так или иначе ностальгический момент порой пробивается, и тогда кажется, что гротескные типажи "Ревизора", прежде всего Городничий-Каневский, готовы пополнить мемориал "утомленных солнцем" и "унесенных ветром".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment