Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

на теплоходе музыка играет: "Летучая мышь" в Большом театре, открытая презентация

Если в презентации "Воццека" театр имел насущную потребность - до определенного момента были сомнения, удастся ли продать зал на пять вечеров (и надо признать - в целом пиар-кампания "Воццека" была проведена столь блестяще, что в истории Большого она наверняка займет место едва ли не более значительное, чем собственно спектакль) - то презентация "Летучей мыши" оказалась мероприятием в большей степени статусным или даже ритуальным, "для порядку". От чего она, разумеется, сама по себе не стала менее интересной, однако при абсолютном тождестве форматов несходство бросалось в глаза: на "Воццеке" партер не был забит под завязку, зато среди собравшихся явно преобладали люди в возрастной категории 20-35 и соответствующей степени вменяемости, на "Летучей мыши" все заполонили бабки и какие-то убогие, естественно, не стесняясь выражавшие вслух свое недовольство как организацией встречи до ее начала, так и, авансом, будущим спектаклем непосредственно по ходу.

На самом деле было очень интересно, хотя и не без технических накладок (у Бархатова почему-то жутко шумел микрофон), а также не самых приятных моментов, обусловленных человеческим фактором со стороны "президиума", а конкретно - музыкального руководителя Большого. Если уж Леониду Аркадьевичу Десятникову до такой степени поперек горла подобный формат общения, о чем можно заключить по типичности его поведения на аналогичных мероприятиях, может, не стоит ему в них участвовать вовсе? или, коль скоро в силу должности это неизбежно, можно усилием воли не показывать так явно своего пренебрежения к происходящему и к присутствующим? Хорошо, что на этот раз хотя бы обошлось без хамских замечаний в адрес фотографов, которые делают свое дело по возможности аккуратно, но не могуть вести себя совсем уж как предмет мебели, иначе у них просто ничего не получится. Но зачитав по бумажке пространную цитату из Юлиана Тувима и кратко ее прокомментировав, Десятников и дальше шпарил по заранее подготовленному тексту, не отрывая взгляда от листка и с таким видом, как будто сам видит его впервые, а на запись синхронов после общедоступной части встречи не остался - в чем же тогда смысл таких презентаций, как не в относительной хотя бы спонтанности взаимодействия потенциальной публики с авторами спектакля? Цитата, впрочем, яркая, остро-полемичная, задающая бодрый тон не просто для просветительской беседы, но и для дискуссии: Тувим в середине 1920-х "приговорил" жанр оперетты, и не просто похоронил, но призвал уничтожить, а попутно еще и поглумиться - единомышленников у него нашлось немало. В связи с чем Десятников, припомнив, что будучи в жюри "Золотой маски" и отсматривая конкурсные опереточные постановки, готов был подписаться под каждым словом данной инвективы, отметил несколько принципиальных обстоятельств. Во-первых, чего не отрицал и Тувим, и прочие гонители оперетты, жанр все же обладает определенной притягательностью - замечательная формулировка: "очарование вульгарности". Во-вторых, об этом говорил позднее и Бархатов, в контексте советского театрального официоза оперетта совершенно переродилась, тогда как многие ее образцы изначально достойны стоять в одном ряду с музыкальной классикой более "серьезных" жанров, "вульгарность" же советской оперетты во многом носила локальный характер. Наконец, "время освятило ее" (привожу эти слова Десятникова дословно), и то, что когда-то считалось вульгарным, сегодня способно оказаться при надлежащем уровне воплощения, разумеется, изящным и изысканным. И постоянно возникающие не только в связи с форматом презентации ассоциации с "Воццеком" неслучайны: Десятников подчеркивает, что "Воццек" и "Летучая мышь", как ни парадоксально, для Большого представляют собой своего рода "венский диптих", развитие интереса к "великой австро-немецкой оперной традиции".

Сценограф Марголин и художник по костюмам Чапурин ничего концептуально важного к выступлению Бархатова не добавили, а сам Василий говорил содержательно и внятно. Сначала, как и Черняков на "Воццеке", показал нарезку из других постановок "Летучей мыши" в оперных театрах мира, только не одной и той же сцены в разных версиях, как на "Воццеке", а различных эпизодов: венскую начала 1970-х, образцово-классическую и чуть ли не аутентичную; лондонскую с Пласидо Доминго за дирижерским пультом и Шарлем Азнавуром в качестве приглашенного гостя на балу Орловского; и самую занятную, кажется, зальцбургскую, где Орловский - не просто голопузый мужик в дредах, нюхающий во время исполнения своих куплетов кокаин (это как раз общее место), но еще и поющий, нарочито искажая голос, резко переключаясь с одного тембра на другой, гротескно утрируя свою вокальную партию (и вот это мне понравилось очень). Потом изложил вкратце собственное видение. Дополняя его рассказ некоторыми сведениями из выступлений Марголина с Чапуриным, можно представить себе следующее: на круизном лайнере "Иоганн Штраусс" в годы примерно 1970-1980-е холеная буржуазная публика доводит себя выпивкой и танцами допоросячьего визга, "раскачивает лодку", в результате чего рояль пробивает борт, судно тонет, вымокшие отдыхающие оказываются на набережной одного из приморских городов, но не сильно по этому поводу огорчаются, скорее даже наоборот - в финале, как пообещал режиссер, корабль будет пять раз всплывать, а они, распевая про волшебную силу шампанского, снова станут его "топить" на бис.

Это что касается общего художественно-постановочного решения, потому что за основу взято классическое либретто "Летучей мыши". То есть не вариант Эрдмана-Вольпина, а исходный сюжет про "месть летучей мыши". В чем, если уж на то пошло, ничего необычного нет. "Летучая мышь" идет практически во всех музыкальных театрах Москвы, за исключением разве что Камерного им. Б.Покровского. Не видел спектакль в Стасике (и в Оперетте, кстати, тоже), но и в "Геликоне", и в "Новой опере" постановки также опираются на то же самое либретто, а впервые я столкнулся с аналогичным подходом еще школьником, когда смотрел "Летучую мышь" театра музыкомедии г. Энгельса. Но при обращении к "Летучей мыши" музыкального театра, тем более Большого, такой подход, несомненно, оправдан. А замысел пересадить персонажей на корабль и отправить в круиз - любопытен и плодотворен. Марголин говорил, повторяя неоднократно, что в нем присутствует явный отсыл к фильму Феллини "И корабль плывет", впрочем, и без того вполне очевидно. Бархатов наряду с этим отметил, что по духу происходящее ближе к бунюэлевскому "Скромному обаянию буржуазии". Я бы вспомнил и другие фильмы, где прогулочное судно служило одновременно и замкнутым пространством, позволяющим локализовать и укрупнить характеры, интриги, проблемы, но вместе с тем и воплощением исторически, этнически и культурно нейтральной территории, где с почти лабораторной чистотой можно ставить эксперименты по наблюдению за поведением человеческим - например, "Корабль дураков" Стэнли Крамера. Да и не только фильмы, литературные сочинения тоже - "Женщину в гриме" Франсуазы Саган хотя бы. Кроме того, Бархатов говорит, что пассажиры лайнера "Иоганн Штраус" - представители последнего поколения европейцев, еще хранящих в собственной памяти, как личное переживание, воспоминания и впечатления, связанные с выдающимися культурными достижениями первой половины 20-го века - правда, из его слов я не понял, каким образом, скажем, он собирается подчеркнуть, что некоторые из них имели какое-то отношение к Дягилеву, но, вероятно, это станет понятно из готового спектакля. Отказ от "тюремного" антуража в третьем акте и связанных с ним действующих лиц (Бархатов предупредил, что разговорные диалоги этой части безжалостно купированы) тоже может стать удачной находкой в решении проблемы некоторого композиционно-драматургического несовершенства оригинала.

По-настоящему порадовал дирижер - единственный в постановочной группе иностранец, Кристоф-Маттиас Мюллер. Говорил он, правда, скучно и ограничился по большей части стандартными комплиментарными банальностями, какими практически все "гастролеры" ублажают основанное на полуосознанном ощущении собственной цивилизационной неполноценности тщеславие русских. Зато продирижировал увертюрой превосходно - никогда на моей памяти эта музыка не звучала так лего и живо, не приходилось раньше слышать, чтобы в "вальсовых" фрагментах не выпирали ударные. Что у него выйдет с солистами - по фрагменту из первого акта, показанному под конец мероприятия, судить трудно, но, во всяком случае, на музыкальную составляющую проекта стоит возлагать надежды.

Однако возникли у меня и сомнения, которые, скорее всего, так или иначе будут разрешены после премьеры.

Едва открылся технический занавес, как я испытал эффект дежа вю. Зиновий Марголин - опытный сценический "кораблестроитель", и здесь решил, судя по всему, воспользоваться типовым проектом. Не один в один, разумеется, но в значительной степени сценография "Летучей мыши" повторяет его же первый акт "Тристана и Изольды", сделанный им совместно с Черняковым в Мариинке. Пусть декорация "Иоганна Штрауса" и представляет собой скорее зеркальное отражение той, что была в "Тристане", к тому же, поскольку там действие происходило на подводной лодке, для "Летучей мыши" Марголин надстроил верхнюю палубу и сборно-разборный передний борт, но в остальном - сходство полное, от иллюминаторов до гардеробной, только здесь, в жилой каюте, шкаф для одежды хотя бы уместнее, чем в радиорубке в комплекте с навигационными приборами, как в "Тристане".

В силу того, что лайнер "Иоганн Штраус" получился многопалубным, на нем одновременно с основным сюжетом разыгрываются и некие побочные, с участием артистов ми манса. И я боюсь, как бы они не отвлекали внимание от происходящего с главными героями. По крайней мере, в том фрагменте, который нам показали, именно это со мной и произошло: вроде бы действие выстроено весьма динамично и насыщенно, Альфред (Эндрю Гудвин) снимает штаны и прыгает в трусах с бокалом шампанского, потом моется в душе, и за ним можно наблюдать через огромное круглое окно в стене (довольно странное, если честно - зачем в стене душевой такое окно?), а все-таки взгляд скользит вверх и цепляется за отдыхающих на воздухе дам, за моряков и так далее.

И самое главное, самое болезненное - текст разговорных диалогов. "Новая опера" конкретно погорела на этом, оставив куплеты немецкоязычными, а новое русскоязычное либретто заказав Аркадию Арканову, который сотворил нечто непотребное и получилось зрелище в духе "опосля в рояль насрали, чудно время провели":

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1397149.html?nc=10

В "Геликоне" играют, как правило, под Новый год, странноватый и драматургически беспомощный гибрид, отталкиваясь от аутентичного сюжета, но с использованием интермедий Эрдмана, со вставными номерами во втором акте и при этом поют тоже на немецком:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/969412.html?mode=reply

В Большом на немецком будет идти весь спектакль целиком, включая диалоги. С одной стороны - логично, потому что когда персонажи поют на одном языке, а говорят на другом, это полный бред. С другой - необычайно затрудняет непосредственное восприятие, учитывая то обстоятельство, что оперетта, как ни нахваливай музыку Штрауса - не опера. Понятно, что диалоги на русском будут транслироваться через мониторы, но это неудобно, а самое удивительное, что в качестве соавтора либреттистов Карла Хаффнера и Рихарда Жене указан... Максим Курочкин. Каким образом в спектакле будет использован его, как определяет пресс-релиз, "оригинальный текст", переведен ли он на немецкий и вставлен в подстрочник классического либретто, или в качестве отдельных фрагментов включен непосредственно в музыкально-драматическое действие (что заведомо очень спорно и уязвимо, если только Бархатову не удастся оправдать такой ход режиссерски, но это сложно), что он вообще из себя представляет, адаптацию ли старомодных диалогов к современным реалиям или что-то совсем новое, авторское - я не понял.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments