Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

от Горина до Тригорина: "Чайка" А.Чехова в Театре Романа Виктюка, реж. Павел Карташев

Как-то раз на затертом в полярных льдах русском корабле капитан, чтобы матросы не посходили с ума от скуки, затеял репетировать с ними "Чайку"... Нет, конечно, такие вещи приходится дофантазировать самостоятельно - увы, на Чехова не нашлось своего Бартошевича, который описал бы подобные исторические анекдоты, а Шах-Азизову на сей предмет, полагаю, перечитывать бесполезно. Так что "Чайка" Антона Павловича в постановке Павла Анатольевича (вслед за чернокожим Иваном Ипатко, официально именующим себя Иваном Ивановичем, и Карташев сменил фамилию на отчество) при всех вольностях обращения с исходным текстом не предполагает "алиби" или, грубо говоря, "отмазки" в виде пусть даже сомнительного исторического прецедента. Одна ечно недоебанная критикесса, питерская интеллигентка, известная ненавистница Туминаса, ведущая борьбу с космополитизмом на московских сценах, но при этом симпатизирующая Виктюку, когда-то похвалила его за то, что он, мол, "никогда не издевался над русской классикой". Характеристика, больше свидетельствующая об умственных способностях недоебанных питерских интеллигенток, нежели о творческом методе Романа Виктюка, и тем не менее: "Чайку" в театре Виктюка ставит не сам мэтр, а его ученик. Пока спектакль играется в формате "открытой репетиции" и трудно говорить, что из этого получится на выходе. Пока получается нечто странное - с замечательными моментами, с очень смешными деталями, с настоящими прозрениями - но и с дешевкой, пошлостью, скукой. Причем намешано то и другое в таких пропорциях и до такой степени спонтанно, что оценивать или хотя бы просто описать карташевский опус на мало-мальски концептуальном уровне - затруднительно. На уровне отдельных элементов и эпизодов - пожалуй, можно.

В основе спектакля - первая авторская редакция текста, но независимо от редакции текст используется лишь в качестве стройматериала. Действующих лиц - пять, все они - "тени": Аркадиной, Треплева, Нины, Маши и Тригорина, причем женские роли играют женщины, и более того, их в спектакле больше, чем парней, а музыкальное оформление полностью отсутствует. Немногочисленных зрителей располагают на сцене (пока что это основная сцена Виктюка на Стромынке, но скоро вроде бы театр предполагают - как бы временно - переселить на Кавказский бульвар), игровым же пространством для актеров служит не только оставщаяся часть площадки, но и освобожденный зрительный зал. Действо представляет из себя по видимости случайный набор пластических экзерсисов и текстовых импровизаций на основе "Чайки", где реплики исходной пьесы, а также авторские ремарки, распределены между исполнителями без привязки к обозначенным ролям, то есть кто чьей тенью заявлен - тоже в значительной степени условность. Местами это напоминает театр Анатолия Васильева, местами - студенческий капустник, с каламбурчиками типа "от Горина до Тригорина", "отправляйся в свой Малый театр и играй там в своих жалких, бездарных пьесах" (у Чехова - "милый театр"), или "эта, за озером... Заозерная... Заречная!" Дважды, в качестве лейтмотива, озвучивается вводная ремарка к четвертому акту, с описанием кабинета Треплева. В ход идут цитаты из "Отцов и детей" и из "Войны и мира" (как известно Тригорин писал хуже, чем Толстой и Тургенев), а также из "Скрипки Ротшильда" и много откуда еще вплоть до того, что "люди, львы, орлы и куропатки" несколько раз звучат в переводе на иврит, в одном из эпизодов - как иудейский плач над телом Треплева. Уже перед началом действия исполнители разминаются на разноцветных матах и переговариваются, затем Бозин (тень Тригорина) предупреждает: "Когда начнется спектакль, вас позовут, а теперь нельзя здесь..." а в финале "выстрелы"-хлопки переходят в аплодисменты.

Образ "тени" можно понимать двояко: с одной стороны - как след чего-то утраченного, с другой - как прототип еще не рожденного. Что вернее по отношению к персонажам карташевской "Чайки" - не знаю и не уверен, что она в ее нынешнем виде вообще поддается рациональному осмыслению. Зацепиться, правда, можно за уже упомянутую "Скрипку Ротшильда" - в спектакле воспроизводится размышление о том, что жизнь тела - конечна, но не жизнь духа. Умирает творец, но остается творение. Возможно, Карташев пытался говорить об этом, возможно, о чем-то другом. То есть конечную задачу, которую ставил перед собой и актерами постановщик, можно если не понять, то хотя бы додумать. А вот принцип организации композиционной структуры представления остается полной загадкой, и если оставить все как есть, полноценного спектакля из этого любопытного, но аморфного полуфабриката не получится.

Но кое-что уже получилось. Игорь Неведров играет много, и не только у Виктюка и его учеников. Но еще в совсем недавней "R&J" он запоминался в основном тем, что в роли "джульетты" страшно потел. В "Чайке" он - во всяком случае пока - единственный, кто оправдывает существование этого опуса. Что совсем уж неожиданно, если обычно в театре Виктюка главным выразительным средством для исполнителя служит тело, то здесь, при том что телосложение у Неведрова практически идеальное, невозможно оторваться от его лица. В сцене Аркадиной и Тригорина он выглядывает из-зала над сценой так, что видны одни глаза - и в этих глазах больше, чем все, что говорят и делают на сцене Бозин и его партнерша (три девушки, которых привел в спектакль Карташев, ничем не блещут и временами вызывают вопросы по поводу их профессиональной подготовки). В дуэте Аркадиной и Треплева Неведров не произносит чеховский текст, а "проигрывает" его "криком чайки", и хотя тень Маши "дублирует" его человеческими словами, от этого можно было бы смело отказаться - тогда пропал бы комический эффект и осталась бы только пронзительная, трагическая интонация.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments