Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Незабудки" ("Мой внук Вениамин") Л.Улицкой в театре "У Никитских ворот", реж. М.Розовский

Улицкая - более чем посредственный прозаик, но драматург она откровенно бездарный, и не надо иллюзий: пьеса "Мой внук Вениамин", написанная еще в 1988-м году, до сих пор ни разу не ставилась в Москве именно в силу своей неликвидности и ни по какой иной причине. Наверное, в репертуаре театра "Шалом" она была бы уместна - при тамошнем уровне труппы и в контексте других авторов и названий их афиши. Розовский - тоже, конечно, не "первый эшелон", но все-таки его заведение повыше уровнем, и хотя его репертуар тоже составляют сочинения авторов в разбросе от Кабакова до Кима, но все-таки не только они, а еще и Беккет, Мрожек, Ионеско. И пьесу Улицкой режиссер Розовский ставит всерьез, практически как классику, "наш автор - крупнейший прозаик нашего времени, философ и гражданин" - говорит Марк Григорьевич о Людмиле Евгеньевне ("за что же не боясь греха..?"), ну хорошо еще, что не "крупнейший драматург". Как показывает театральная практика, пьесы Улицкой, совершенно непригодные для чтения (некоторое время назад вышел ее сборник "Русское варенье" и др.") на сцене могут смотреться чуть более выигрышно, если режиссер не будет искать в них того, чего там отродясь не бывало. С этим связан провал "Русского варенья" в постановке Райхельгауза - Иосиф Леонидович как человек глубокий, попытался прочитать пьесу Улицкой как интеллектуальную постмодернистскую комедию, получилась ерунда. Анджей Бубень в питерском Театре Сатиры на Васильевском поступил проще, поставил эту лабуду всерьез - получилась, естественно, тоже ерунда, но в сравнении с тем, что идет в "ШСП", относительно удобоваримая (другое дело, что неизвестно, радоваться ли тому, что театр опустился до уровня автора и выиграл, или тому, что не захотел опускаться - и проиграл). Спектакль "У Никитских ворот" - тоже вполне удобоваримая ерунда. Розовский не просто пошел за автором, он продвинулся еще дальше, заменив относительно нейтральное и в то же время лирически-личностное заглавие пьесы на простое, откровенно безвкусное, псевдо-метафорические и сопливо-сентиментальное.

Речь в пьесе идет, извините, о двух старых еврейках, двоюродных сестрах из Бобруйска, проживающих к концу 1980-х, что характерно, в центре Москвы - одна на Бутырском валу, другая в Скатертном переулке. Эсфирь Львовна - известная портниха, обшивающая, среди прочего, по ее собственным словам, Пугачеву и Гурченко (оставим эту деталь либо на совести героини, либо на совести автора), ее первенец погиб в Бобруйске во время войны, впоследствии она родила еще одного сына, Леву, к моменту действия ему хорошо за тридцать, но "еврейская мама" мечтает женить его на девушке из Бобруйска, на "родной крови", чтобы не прервался род, и не просто мечтает, она едет в Бобруйск и вывозит оттуда 18-летнюю девицу Сонечку, дочь покойной Симы Винавер, а сына фактически вынуждает делать предложение, расписываться и т.д. - до тех пор, пока великовозрастный Лева, физик, кандидат наук, сразу после "свадьбы" не бежит в Новосибирск, где у него уже есть другая семья - женщина с 10-летним ребенком от первого брака, причем, к ужасу еврейской мамы, русская. Бездетная акушерка Елизавета Яковлевна смотрит на вещи более трезво и выполняет между Эсфирь Львовной и ее "детьми" функцию дипломата-посредника. Она знает, что Сонечка - не родная дочь Симы Винавер, а усыновленная из приюта, но до поры не говорит об это Фире. Эсфирь же, когда узнает обо всем, выбрасывается из окна квартиры своей кузины, но удачно сползает по стволу дерева на картонные коробки без единой царапины, и только лишь выписываясь из больницы после обследования ломает на ступеньке руку (нет, правда-правда - так в пьесе написано). У Сони, в свою очередь, тоже есть ухажер - бывший одноклассник Витя из Бобруйска, проходящий службу под Москвой. Пока муж с другой женой в Новосибирске, Соня с первого раза умудряется от Вити залететь. Витя даже готов жениться, несмотря на то, что Соня - еврейка. Но Соня говорит антисемиту Вите "нет", а Эсфирь Соне - "да". Не зря она сиротке вышивала на свадебном платье незабудки точь-в-точь как на подоле, сохранившемся у двоюродной сестры еще с прежних, довоенных времен.

Что "русское варенье", что "еврейское соленье" у Улицкой на один вкус и готовится по одинаковому рецепту. Но уровень спектакля - подстать пьесе, потому и смотрится он без ужаса, а лишь с легким недоумением, как случайно выхваченный по телевизору сериал. Райна Праудина играет Эсфирь, как характеризует ее работу сам Розовский, "на сливочном масле" - он, видимо, думает, что сделал актрисе комплимент, хотя жирное в таком возрасте, вообще-то, вредно, и повадки примадонны провинциального тюза на пенсии стоило бы прикрыть, а не выставлять напоказ, даже Екатерина Райкина в роли Елизаветы Яковлевны старается свое "сливочное масло" экономить. Молодые смотрятся более достойно - Анна Исманова-Сонечка и Егор Атаманцев-Витя. Атаманцева чаще можно видеть в Доке (я его работу отметил еще на прошлогодней "Любимовке", где он и на читки приходил, зная наизусть текст пьесы), в эстетику которого он вписывается органичнее. Но и он вынужден тиражировать обычный свой типаж недалекого, ограниченного мальчика "из простых", а хотелось бы какой-то новой, неожиданной для него роли. Дебелая Сонечка у Анны Исмановой выглядит вечно испуганной дурой, каковой она, в сущности, и написана Улицкой.

Все это довольно нелепо, но не заслуживает брани - слишком уж мелко, да и безобидно в сравнении с фильмами о православных чудесах. Ужасно другое - не сам по себе спектакль, а тот пафос, с которым Розовский рассуждает и по поводу "Незабудок", и вообще, о борьбе с ксенофобией. В пьесе пресловутая "ксенофобия" показана, с одной стороны, "палкой о двух концах", ведь и Эсфирь Львовна до последнего желает женить сына непременно на еврейке, а с другой, все-таки непропорционально: старая еврейка готова уступить и взять на попечение русскую сироту, прижившую плод от еще более русского антисемита, а тот со своей стороны, вовсе не склонен к раскаянию, хотя жениться и не против - по русским понятиям так: если девочкой была и залетела - ну что же, надо жениться. Розовскому же, как и Улицкой, страшно хочется, чтобы русские раскаялись в своем антисемитизме. Они уже и так, и эдак, и финал у пьесы по-интеллигентски открытый, с вопросительными знаками - ну не хотят русские каяться и все тут, совсем наоборот, хотят и дальше ненавидеть и убивать. А признать, что они на это неспособны и никогда не будут способны, не хотят уже евреи, потому что сами считают себя тоже русскими. По этому заколдованному кругу сегодняшняя русскоязычная словесность, этнически, разумеется, почти на сто процентов еврейская (включая и писателей-антисемитов, этих даже в первую очередь), готова ходить бесконечно. Но если, скажем, Дмитрий Быков в своих "ЖД" и "Списанных" хотя бы разнообразит подобные прогулки остроумными замечаниями по поводу наблюдаемого вокруг, а Дина Рубина по крайней мере облекает их в некую небезынтересную художественную форму, то Улицкая горящим интеллигентским взором смотрит строго вперед, не оступая и на шаг в сторону, Розовский же восторженно следуя за ней и дыша в затылок, не видит уже совсем ничего, запускает в наиболее душещипательных местах фонограмму песни про еврейскую балалайку, которая прекрасно сочитается со звонками мобильных из зрительного зала, играющих "семь сорок".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments