Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

"Я ищу свой театр главным образом в осознании того,

что я, как и любой из нас, - человеческое существо и нахожусь - не по своей воле - один на один с миром, который почти никогда не ощущаю своим, - ситуация неуютная, но извечная и требующая осмысления. Разнообразные формы и исторические обличия этого мира, который находится здесь, передо мной, за мной, сверху, снизу и даже во мне самом и в котором я чувствую себя как утопающий в океане, - так вот, его обличья и все, что в нем происходит, не так важно: то или это... тот фильм или этот... поразительно, что фильм есть, а какой - значения не имеет. Нас потрясает существование кинематографа, а не конкретного фильма. Сам кинематограф - откровение. Правда, фильм, который показывает нам жизнь сегодня, поистине ошеломляет. Но кинематограф как таковой ошеломляет еще больше, ибо он включает все фильмы, какие есть, и я в каждом фильме вижу в первую очередь кинематограф. Кино... то бишь, простите, театр - в каждой пьесе... потому что говорим-то мы о театре, о бытии, о том, что существует мироздание и все происходит в нем. В общем, вы меня понимаете"

"Для человека, который занимается театром, сновидение, по сути своей - прототип драмы. ЭТо и есть собственно драма. Во сне мы всегда в "драматической ситуации". В общем, моя точка зрения сводится к следующему: во-первых, во сне мы находимся в ясном уме, куда более ясном, чем когда бодрствуем, во-вторых, мыслим образами, а в-третьих, всякий сон театрален, он всегда есть драма..."

"Я вовсе не обличал некоммуникабельность или одиночество. Наоборот. Я за одиночество. Говорят, будто мой театр - это стон одинокого человека, который не умеет общаться с другими людьми. Да ничего подобного! Общаться как раз легче всего. Человек никогда не бывает один, и его несчастье в том и состоит, что он не бывает один.
(...)
Персонажи "Лысой певицы" непрерывно общаются, говорят тривиальные вещи. Но я писал пьесу не затем, чтобы обличать пошлость, совсем не затем. Их слова казались мне не пошлыми, а удивительно, в высшей степени странными. Когда мистер и миссис Смит говорят в начале пьесы: "Мы ели сегодня вечером хлеб, картошку и суп с салом, мы хорошо поужинали" - я хотел передать этим свое изумление перед совершенно поразительным занятием - есть суп.
(...)
Для меня, как и для вас, жизнь то невыносима, трудна, мучительна и непостижима, то кажется проявлением божественного начала, воплощением света. И я занимаюсь театром, а не пишу эссе или романы, потому что проза и эссеистика требуют известной логики, последовательности, а "непоследовательность" и противоречивость возможны только в театре. На сцене персонажи могут говорить что угодно, любые нелепости, любой вздор, какой придет в голову, потому что это говорю не я, а они. Приличия соблюдены"

"...Когда я писал "Стулья", у меня сначала возник образ стульев, потом - человека, который бегом таскает эти стулья на пустую сцену (...) Критики заявили: "Перед нами история двух неудачников. Их жизнь, жизнь вообще - неудача, абсурд. Двое стариков, ничего в жизни не достигших, воображают, будто принимают гостей, им кажется, что они живут полной жизнью, они силятся убедить себя, будто им есть что сказать другим людям" Короче, они пересказывали сюжет. Но сюжет еще не пьеса. Пьеса - это совсем другое, пьеса - это стулья и все, что они значат. Так вот, я сделал усилие, когда пытался истолковать сон, и понял: стулья - это отсутствие, это пустота, небытие. Стулья пусты, потому что никого нет. И в конце занавес падает под гул толпы, хотя на сцене стоят только пустые стулья и полощутся на ветру занавески. Мир на самом деле не существует, тема пьесы - небытие, а не неудавшаяся жизнь. Стулья, на которых никто не сидит - это абсолютная пустота. Мира нет, потому что его больше не будет: все умирает. А пьесе дали рациональное психологическое толкование, в то время как тут должно действовать другое сознание, в котором происходящее воспринимается как исчезновение мира"

"Я сижу и думаю, что жить на свете полхо. А не жить было бы еще хуже. Но среди живущих я один из самых везучих".

"В принципе, нет никаких оснований, чтобы пьеса кончалась. По идее, она могла бы кончаться в любом месте, как перерезается ленточка. Поскольку произведение есть транспозиция жизни, всякий конец в нем выглядит искусственно.
- За исключением драм, где все умирают.
- Но "жизнь" продолжается и помимо героев... Театр продолжается. Конец не будет искусственным, лишь когда умрем мы".

"Каждый из нас говорит с Богом поодиночке. Если решать проблему теологически, то вот оно, различие между Богом и Сатаной. Бог воспринимается индивидуально и нас делает индивидуальностями - братьями, да, но не похожими друг на друга, - а Сатана нас обезличивает".

"Театр - это то, что показывают на сцене. Вот самое простое определение, наименее точное и то же время наиболее туманное... зато его сложно опровергнуть. Вообще мы ведь знаем пример, что такое театр, иначе не могли бы о нем говорить. Наверное, можно определить его как архитектуру в движении, как живую конструкцию, динамичную, полную внутренних антагонизмов. Если вернуться к тому, что делаю я, то для меня главное в театре - показать что-то необычное, странное, чудовищное. Нечто страшное должно постепенно проступать сквозь развитие не действия, нет, - или термин "действие" надо специально оговорить, - а некой цепочки событий или состояний. Театр - это череда состояний и ситуациий с нарастающей смысловой нагрузкой.
(...)
Но главная моя мысль состоит в том, что театр не должен быть иллюстрацией чего-то уже известного. Театр, наоборот, есть исследование. И благодаря этому исследованию всякий раз обнажается некая истина, которая чаще всего почти невыносима, но порой бывает ослепительно яркой и освежающей".

Эжен Ионеско "Между жизнью и сновидением"
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment