Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Николай Островский "Как закалялась сталь"

Список книг, про которые постоянно говорят, но никто их не читает, возглавляют, конечно, сочинение Джойса и Пруста, но в локальных масштабах русскоязычного пространства в их число вне всяких сомнений входит и "Как закалялась сталь". Кто не слышал? Все слышали. А кто читал? Я до сих пор не читал тоже, хотя, строго говоря, для меня, специализировавшегося на советской литературе 20-х годов (под "20-ми" в литературоведении традиционно понимается несколько более широкий период - с конца 1910-х, т.е. с 1917-18 гг., и примерно до середины 1930-х, так что книга Островского в эти рамки укладывается вполне) это еще и профессиональное упущение, но более того, я даже фильма знаменитого - и то не видел. Нет, понятно, что поколение 35+ читало поголовно, в приказном порядке, писало сочинения, сдавало экзамены и т.п., но уже на долю моих ровесников достались в лучшем случае "Сердце матери" и "Рассказы о Сереже Кострикове" в пионерском возрасте, до комсомола и "Как закалялась сталь" мы уже не доросли. И тем не менее сам, говоря по-нынешнему, "бренд" вовсе не теряет веса. За последние несколько недель я лично по меньшей мере трижды слышал упоминание названия книги Островского в самых разных ситуациях: в повторе позапрошлогоднего концерта Максима Галкина (у Максима есть интермедия, где он говорит о существовании т.н. "наивно-украинского" языка), в речи Сергея Бархина на открытии выставки Олега Шейнциса (Бархин про Шейнциса сказал, что тот был настолько работоспособным, что как будто он один читал "Как закалялась сталь") и в документальном телефильме про Виктора Астафьева и Георгия Жженова (Астафьев рассказывал, как немцы не стали по ним стрелять, побоявшись, что мало ли, комсомольцы сдуру вместо того, чтобы спасаться, начнут по ним палить с риском для собственной жизни - начитавшись "Как закалялась сталь").

Поразительное, между прочим, явление: первоисточник давно позабыт-позаброшен, а в культуре продолжает жить не только бренд в виде названия книги, не только выдернутая из контекста формула "жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно...", но и мифологический образ ее главного героя. Павка Корчагин - по-прежнему имя нарицательное, и что из себя этот персонаж представляет, нет особой необходимости кому-то объяснять.

Тот факт, что художественные достоинства "Как закалялась сталь" минимальны и в этом смысле она вряд ли может конкурировать с другими "нечитаемыми" книгами вроде "Улисса" или "В поисках утраченного времени", для меня откровением на стал. Собственно, "Как закалялась сталь" даже в 30-50-е годы никто так уж прямо выдающимся литературным шедевром не объявлял, даже по самым официозным понятиям "великими" писателями были Фадеев, Шолохов, но уж никак не Николай Островский. Почему несмотря на это его произведение все же оказалось хрестоматийным - тоже понятно. Навязывалось оно не столько в качестве литературного, сколько в качестве жизненного, поведенческого образца. И не образца даже, а идеала. И в этом плане, а также в некоторых других, "Как закалялась сталь" - сочинение, характерное для литературы своего времени (определенной, разумеется, направленности). Характерное до нормативности - малохудожественность его связано в первую очередь именно с тем, что автор стремится к полному соответствию идеалов литературы такого рода, и в то же время не имеет возможности прибегать к откровенной фальсификации фактов (это очень любопытная черточка "благонамеренных" сочинений конца 1920-х-начала 1930-х: их читали те, у которых события революции и гражданской войны были еще на памяти, откровенно врать, пока большинство свидетелей не были уничтожены в конце 30-х-начале 40-х, оказывалось еще затруднительно, что, кстати, заодно объясняет, почему даже самые лояльные и верноподданнические по меркам этой интереснейшей эпохи книжки впоследствии советской властью по большей части не приветствовались и не переиздавались) - в результате вынужден прибегать либо к умолчаниям, либо к странноватым по сегодняшним понятиям, да и по понятиям 60-70-х годов уже, объяснениям изображенных событий и поступков персонажей.

Почти вся первая часть "Как закалялась сталь" посвящена, говоря языком советских учебников по истории, "предпосылкам, причинам и ходу установления советской власти на Украине". И все вроде бы в соответствии с официальной версией: немцы и гетманщина, петлюровцы-бандиты с еврейскими погромами, пролетариат, понимающий силу большевиков и идущий за ними. Но и Павка Корчагин, и его окружение в этой первой части - еще не сусальный персонаж советской героической мифологии. Его "революционная деятельность" начинается с того, что поп Василий наказал Корчагина и выгнал из школы, заподозрив, что Павка насыпал ему махорки в тесто - однако Корчагин действительно это сделал (я готов спорить, что в аналогичном сюжете 50-х годов персонаж пострадал бы безвинно, как и о том, что не могло быть уже в книге, написанной хотя бы десять лет спустя, такого количества "положительных" товарищей-евреев и в особенности евреек, а у Островского их полно). Затем Павку "обидели" в посудомойне при станционном буфете - но обидели, опять-таки, за то, что он в и самом деле уснул на работе, а по его вине на станции случился большой потоп. Далее, когда большевики раздают в Шепетовке оружие всем желающим, а Корчагин к раздаче опаздывает, он отнимает винтовку на дороге у встречного мальчишки - не буржуя, не классового врага, а самого обычного мальчика, который оказался слабее и стал жертвой грабителя Корчагина. Наконец, он крадет револьвер немецкого офицера, определенного на постой к соседям Лещинским - у врага, у классового, но все же крадет, в одиночку, причем без особой причины, просто потому, что ему оружие приглянулось. И это все происходит еще до того, как герой становится "сознательным" и узнает о "классовой борьбе".

А уж после этого у Островского, все как в средневековых куртуазных романах, с которыми, кстати, если озадачиться, в "Как закалялась сталь" можно проследить жанровые, тематические, сюжетные, характерологические, стилистические и т.д. по всем уровням организации текста аналогии. А еще, совсем как в классицистских комедиях, малоприятных персонажей или ненадежных, с "двойным дном" людей Островский награждает характерными фамилиями: Чужанин, Развалихин, Туфта, Дубава. Но это частности, а самое существенное - то, что достоинство героя у Островского определяется исключительно происхождением и верности этому происхождению, как средневековый рыцарь должен быть верен чести рода, с той разницей по сравнению со средневековыми понятиями, что теперь "благородным" считается происхождение пролетарское. Эта пролеткультовская позиция проводится в книге максимально жестко. Первой любовью Корчагина становится Тоня Туманова - милая, в сущности, девушка, дочка лесничего, то есть не буржуйка, а вполне прогрессивная интеллигентка - но прогрессивная лишь для своего "класса", и потому Павки недостойная, впоследствии он встречает ее еще раз, когда героически прокладывает с другими комсомольцами узкоколейку для подвозки дров городу и для этого снимает с поезда пассажиров, в числе которых оказывается Тоня с ее мужем, тоже интеллигентом, и они не желают добровольно разделить трудовой энтузиазм - тогда Корчагин им угрожает. Вообще это характерный для Островского прием, когда Павка спустя какое-то время снова сталкивается с явными или скрытыми "классовыми врагами" из своего детства, чтобы лишний раз убедиться: сколько волка ни корми... Поп Василий с дочерьми оказывается одним из организаторов польского мятежа в городке. Нелли Лещинская, дочь соседа-адвоката, в дип-вагон которой Корчагин приходит налаживать электроосвещение - надменная кокаинистка и т.д.

Неудивительно, что при таком остром классовом чутье Корчагин теряет не только "буржуйку" Тоню, но и надежного товарища Риту Устинович. Вообще по общечеловеческим меркам Корчагин - типичный неудачник: несмотря на колоссальные усилия, он ничего не добился для себя, не нажил имущества, не обзавелся семьей, потерял здоровье... В тот-то и пафос произведения - в новой концепции счастья: требуется подать его судьбу не как провал, а как триумф. И это тоже очень характерный мотив для литературы 20-30-х годов: мотив жертвы индивида ради коллектива, страданий сегодня ради счастья завтра, действительности ради идеи - "чтоб земля суровая кровью истекла, чтобы юность новая из костей взошла". Только если у действительно крупных писателей, в по-настоящему значительных сочинениях - я даже не беру Бабеля или Пильняка, но хотя бы в "Разгроме" Фадеева - эта жертва при всем ее героическом контексте так или иначе воспринимается как трагедия, как повод для рефлексии, то у Островского она подается схематично. "Как закалялась сталь" - не роман, а схема романа, с "эпическими" зачинами типа: "Острая беспощадная борьба классов захватывала Украину". С "новой семьей" партийно-комсомольских работников вместо родных и возлюбленных ("потерял ощущение отдельной личности" - так характеризуется пик "нравственного" развития героя). С необходимостью убивать того, кто враг, а врагом считать того, что иного происхождения. С готовностью и самому умереть ради дела (в этом состоит "новое рождение", и, казалось бы, тут кондовый соцреализм смыкается с мифопоэтикой писателей-"стихийников", как и в сравнении революции с метелью, с бураном).

Вторая часть, правда, практически нечитабельна, поскольку в ней уже почти ничего нет ни человеческого, ни художественного. Островский пишет языком, какой и в советских изданиях (у меня под рукой книга, выпущенная до моего рождения, в 1977) приходилось комментировать в подстрочниках, и узнаваемые в 20-30-е годы сложносокращения и сленговые производные от этих сокращений - наштаокер, губсовпартшкола, комса... - засоряет его страшно. Но и дает ощущение времени - не исторического, а литературного. Этот язык с конца 1910-х годов осваивали все, одни - для героических эпопей, другие - для сатир и пародий ("И я ходил, ходил в петрокомпроды, хвостился долго и крыльца в райком..." - писала Гиппиус в 1919-м еще в Петрограде; "когда ребенок четвертый год лепечет те же невнятные, невразумительные слова вроде "совнархоз", "уеземельком", "совбур" и "реввоенсовет", так это уже не умилительный, ласкающий глаз младенец, а простите меня, довольно порядочный детина, впавший в тихий идиотизм" - издевался Аверченко в "Дюжине ножей в спину революции" уже за границей), а самые тонкие и одаренные пытались распробовать этот странный язык на вкус, услышать эти жутковатые словечки в вое революционной метели или разложить на элементарные частицы смысла, соединить лингвистической новодел с архаикой, как, например, Пильняк (все эти пильняковские "глав-бум!" или "кому - таторы, а кому - ляторы"), чью поэтику, кстати, остроумно и точно спародировал Дмитрий Быков в "Орфографии" ("И по угрешной взбеси, топытами чамкая, гружно ковылит товарищ Гурфинкель"). Но в стиле Островского совсем нет поэзии, настолько, что трудно вообще говорить о стиле - роман, в особенности вторая часть, с бесконечной борьбой на трудовом и идеологическом фронте (описываются партсобрания, где громят сначала "рабочую оппозицию" троцкистов, потом троцкистско-каменевскую "новую оппозицию" - любопытно, что в издании 1977 года ни разу не упоминается Сталин, зато мельком - репрессированный вскоре выхода первого издания романа Якир) написан скорее уж языком советской публицистики, чем художественной прозы какой-бы то ни было идеологической состоятельности. Беллетристика, пользующаяся языком сильно идеологизированной публицистики, при чтении действительно дает эффект одновременно и отпугивающий, и по-своему забавный. Но в любом случае в сравнении с Николаем Островский и Шолохов, и Фадеев - писатели если уж не великие, какими их объявляли, то, по крайней мере, настоящие.

Тем любопытнее, что на уровне отдельных микро-тем и лейтмотивов "Как закалялась сталь" все-таки может таить некоторые сюрпризы. Например, можно проследить в книге "итальянскую тему". Во второй части постоянно упоминается, что Павка много и жадно читает, но кроме классики марксизма-ленинизма, за исключением "Капитала", кстати, тоже совершенно абстрактной, в качестве конкретного названия фигурирует только "Мятеж" Фурманова, в эпизоде, где уже больной Корчагин, находясь на лечении в Евпатории, знакомится с женщиной, которая станет для него в дальнейшем партийным товарищем - Дорой Родкиной, хотя обстоятельства знакомства, казалось бы, намекают на возможность некоего романтического контекста, но комсомольский идеал - монашеско-аскетический (т.е. опять же "средневековый"), и даже когда Корчагин в конечном итоге женится на дочери подруги своей матери Тае Кацюм, это практически "непорочный марьяж": герой физически почти недееспособен (если и годен на что-то как мужчина, а не только как агитатор и организатор партийной работы - никаких прямых намеков на то в книге нет), Тая, в свою очередь, больше увлечена марксизмом и комсомольско-партийной работой, а поженились они для того, чтобы оторвать Таю от семьи, где ее заедал отец, старорежимный недобиток. Однако если вернуться к теме корчагинского чтения - обнаруживается, что подростком-рабочим он увлекался брошюрками, где печатались рассказы о похождениях Гарибальди, чуть позже его любимой книгой становится "Овод", посвященный, опять-таки, итальянским революционерам, уже "сознательным" молодым человеком Корчагин открывает для себя "Спартака" Джованьоли, причем в библиотеке переносит эту книгу на одну полку с сочинениями Горького. В свете этой "линии" становится понятным, почему, обещая матери, скучающей по сыну и жалующейся, что видит его только покалеченным, райскую жизнь после победы "мировой революции", Корчагин говорит ей: "Одна республика станет для всех людей, а вас, старушек и стариков, которые трудящие, - в Италию, страна такая теплая по-над морем стоит. Зимы там, маманя, никогда нет. Поселим вас во дворцах буржуйских, и будете свои старые косточки на солнышке греть. А мы буржуя кончать в Америку поедем".

В этом малопримечательном, попросту дурацком пассаже, однако, озвучиваются две темы, которые сегодня придают интересу к роману Островского практическую актуальность. Первая - агрессивные "интернационалистические" советские планы, с одной стороны, во многом совпадающие с православно-имперскими, а с другой, совершенно не опирающиеся на так называемый "патриотизм", поскольку Островский, надо отдать должное, в своей идеологической упертости очень последователен и его "патриотизм" направлен исключительно на идею, на строй и на класс, но не на страну, не на государство, не на народ (украинцы, евреи, латыши и поляки у него сражаются против украинцев, евреев, латышей и поляков, линия фронта проходит между классами, а не между странами и народами; очень характерны в этом свете эпизоды на советско-польской границе). Что, впрочем, совсем не делает якобы "новую" Россию безвредной для остального мира, наоборот, лишний раз напоминает, что "мирный" Советский Союз на самом деле и был главным поджигателем Второй мировой войны. В книге, выпущенной еще до того, как в Германии пришли к власти национал-социалисты, как и в сотнях других советских романах, поэмах, не говоря уже о публицистике того времени, и не конца 1910-начала 1920х, когда перспектива "экспорта революции" казалась возможной многим и, вероятно, в самом деле была отчасти вероятной, а уже в начале 1930-х, когда официальная доктрина СССР провозглашала "миролюбие", прямо и недвусмысленно то и дело напоминается, что при первом удобном случае русские пойдут войной на цивилизованный мир. Взять для примера еще один эпизод - в вагоне у Нелли Лещинской, которой Корчагин, угрожая, говорит, "пока" у нас мир, раз уж "буржуи дипломатию придумали" - но, мол, берегись... И другая - касаемо категории возраста у Островского. В еще одном пассаже он называет 50-летнего персонажа Леденева "стариком". Мать Корчагина вряд ли старше 50-ти - но и она "старушка" у него. Да и сам Павка в свои двадцать с небольшим, а в самом финале романа - в неполные тридцать - физически отработанный материал, живущий одной идеей. Снова средневековый по сути "идеал" победы "духа" над "телом".

На самом деле подобный культ молодости и моральной силы, придающей слабому несовершенному человеческому телу и физическую силу тоже, характерен для любых тоталитарных идеологий независимо от их политической окраски. Понятно, почему "Как закалялась сталь" до сих пор популярна в Китае. Ее бы и в российский "пантеон" сегодня вернули бы - но Островский в чем-то все-таки молодец, именно идеологическая ограниченность, приводящая к схематизации сюжета и характеров, лишает книгу не только свойственного любой более или менее художественной литературы объема, но и возможности прочитывать ее иначе, чем современники и сам автор - что без особого труда в наши дни удается проделывать и с "Тихим Доном", и даже с, казалось бы, пронизанной любовью к партии "Молодой гвардией". Так, скажем, расхожая формула "жизнь дается человеку и один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы" неплохо (несмотря на стилистическую ущербность) звучит и может использоваться, в сущности, в достаточно универсальном контексте, хотя бы и сегодняшними радетелями за православную духовность. Но в первоисточнике-то все конкретизировано: "...чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире - борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-нибудь трагическая случайность могут прервать ее".

Но все равно "Как закалялась сталь" не стала и не станет моей "настольной" книгой чисто формально - это почетное место прочно занимает "Гидроцентраль" Мариетты Шагинян.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 173 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →