Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Георгий Эфрон "Дневники", тт. 1-2

"Когда я жил в Париже, я был откровенным коммунистом. Я бывал на сотнях митингов, часто участвовал в демонстрациях.. Конечно, это было очень симпатично и впечатляло, тогда верили в победу народа (...) В России они сумели сделать революцию, к чему же это их привело? Они чуть было не проиграли войну, в этой несчастной русской стране допустили беспорядок и невообразимую грязь. Маркс рассматривал возможность всеобщей революции, он никогда не говорил о социализме в одной стране (..) Я почти уверен, что "опыт", даже в случае победы над Германией, окончательно провалится. Он приносит всем слишком много несчастья. (...) Как и до революции, народ глупый, грязный, малокультурный (абсолютно бескультурный, по правде говоря). Противная страна. (...) Коммунизм, да.. Многие на нем обожглись: Андре Жид, Хемингуэй, Дос Пассос были к коммунистам очень близки. Потом они, по разным причинам, разочаровались. Сам я тоже, да еще как!"

Цветаева приехала с сыном в СССР в 1939 к мужу и дочери, которых вскоре арестовали. В 1941 она повесилась, муж к этому времени был расстрелян, дочь сослана, и сын-подросток выживал один сначала в эвакуации, потом в Москве, а потом его против желания мобилизовали и убили в первом же бою. На протяжении всех "советских" лет сын вел дневники, многие страницы которых, в том числе процитированная выше, написаны по-французски и публикуются теперь (издание 2005 года) в переводе.

Даже сегодняшние публикаторы дневников Эфрона, в литературно-историческом и просто в читательском обиходе фамильярно именуемого Муром, указывают, что прежде всего они представляют интерес как дополнительные сведения о последних годах жизни Марины Цветаевой в СССР, в лучшем случае - с точки зрения его размышлений о международной обстановке и мировой войне в контексте тогдашней сталинской пропаганды. На самом деле о Цветаевой из дневников ее сына-подростках узнать почти ничего не возможно, эта тема занимает его очень мало, даже о самоубийстве матери, которое проводит "водораздел" между советскими годами его короткой жизни, он сообщает вскользь - вряд ли только от черствости, но ведь он и о живой о ней мало писал, и в основном что-нибудь типа: "Мать говорит, чтобы я "ни в коем случае не брал Пруста, постарше будешь..." и т.п. Значит, когда пойду в читальный зал, непременно возьму Пруста" - то есть по-своему он ее, конечно, любит, но, как, наверное, любой мальчик-подросток, не проявляет особого внимания, ждет только карманных денег и по возможности старается оберегать от склок с соседями по съемным комнатам в коммуналках. О живой Цветаевой он пишет "мать", о мертвой - "М.И."

С точки зрения его взглядов на международную политику дневники действительно представляют больший интерес - в СССР в 1939 году Мур приезжает, увлеченный идеями коммунизма, и сразу хочет быть более "советским", чем его новые советские знакомые, а они его идеалу, естественно, не соответствуют, как не соответствует пропагандисткому мифу о Советской России реальность сталинского СССР. "Я полагаю, что Львовых осудят, а отца и сестру выпустят (отец и сестра - честные люди, а те двое, да и Алеша, отъявленные лгуны)" - наивно размышляет он. О людях Мур пишет: "Странно - люди живут в Советском Союзе, а советского в них ни йоты. Поют пошлятину. О марксизме не имеют ни малейшего представления". А политике - как и полагается настоящему "советскому человеку" - в прогерманском духе, до самого 22 июня 1941 года. Дневники - человеческий документ, напоминающий, кто на самом деле провоцировал новую мировую войну, кто на самом деле потакал Гитлеру, кто истинный виновник и первопричина глобальной катастрофы - русские. Очень интересно следить, как меняются настроения автора, которому на тот момент 15-16 лет, по мере развития событий: поначалу де Голль у него - предатель, пособник французского империализма, далее, когда "дружба" с немцами у русских заканчивается, он превращается в героя. Стараясь быть более советским, чем все вокруг, малолетний "репатриант" тем не менее живет прежними увлечениями, предпочитает всем прочим журнал "Интернациональная литература", ходит в библиотеку иностранной литературы, читает по-французски комиксы и Андре Жида, его круг чтения - Монтерлан, Флобер, Бальзак, Сартр, не говоря уже о его любимых Валери, Верлене, Маллармэ. Что-то ему активно не нравится - например, он считает "бесполезным" Майринка. Но еще большее непонимание вызывает у него восхищение каким-нибудь Беранже - до него не доходит, что у его новых однокашников просто не было шанса оценить Верлена. Но это все тоже ненадолго.

После короткой эвакуации в Елабугу, смерти матери, возвращения в Москву и теперь уже "настоящей" эвакуации в Ташкент меняется и стиль, и содержание, и настроение дневников. Про отца он в ташкентских дневниках не упоминает ни разу - либо не знает, что он расстрелян, либо знает и не хочет об этом думать. Меняется даже его русский язык, он подвергается тлению, разрушению, в нем возникает обилие советизмов, каких не было в первые годы, причем даже по меркам советских языковых стандартов диковатых: кожпальто, детобед, классрукша. Он продолжает читать по-французски и по-русски, увлекается творчеством Леонида Леонова, хотя точно замечает однажды: "Что останется от советской литературы? Грин, Ильф-Петров, может, Пришвин и Шолохов" (надо, правда, учесть, что практически вся "настоящая" литература под запретом, а Алексея Николаевича Толстого Эфрон рассматривает исключительно как источник материальных благ, семья "красного графа" опекает его после смерти Цветаевой - сочинениями же его, похоже, не интересуется; да главное - "Петр Первый" - еще и не написано). Из поэтов же русскоязычных сын Цветаевой предпочитает... Ахматову. С книжкой ее стихов ему расстаться труднее, чем с книгами, подаренными матерью, с памятными надписями - хотя желание купить бублик в любом случае сильнее.

В Ташкенте Мур голодает, ворует у соседей и хозяев вещи на продажу, потом извиняется, всем должен, но постоянно хочет есть, и если в первом тоне львиную долю его записей занимают размышления о международных делах, то во втором, особенно в ташкентской его части - почти исключительно о еде: взял по карточке, продал на базаре, купил, съел, не наелся. С каким-то извращенным (не от хорошей, понятно, жизни) упоением он живописует, как украл у одной знакомой часы, продал их за 700 рублей, а когда она заметила пропажу, повинился, все объяснил, но сказал, что получил за ворованную вещь 600 рублей, вернул их, и теперь радуется, что выгадал на этой "антепризе" целую сотню!

От мифа о "советском человеке" не остается следа: "Вот уж г... (публикаторы решили всю обсценную лексику заменить многоточиями, так что про Россию и русских у Мура сплошь многоточиями), эта страна Советская! Хотя мне кажется, что не только от Советов все эти непорядки, вся эта грязь, весь этот страшный ужас. Все эти несчастья идут из глубокой русской сущности. Виновата Россия, виноват русский народ со всеми его привычками..." Взгляд на международное положение тоже больше не зависит от пропаганды - он самостоятельный и довольно прозорливый, Мур надеется, что Москву сдадут без боя, что и с немцами можно будет жить уж точно не хуже, чем с русскими и с коммунистами, а в случае, если победят "союзники" - "я - сторонник экономической зависимости Советского Союза от Англии и Америки, по-моему, такая зависимосить, после войны, принесла бы России много пользы". Конечно, ему, рожденному возле Праги и выросшему в Париже, русская мерзость особенно невыносима. Однако святым и даже просто обаятельным Мур в своих дневниках все-таки не выглядит. Очень часто он выказывает себя демагогом - использует людей, которых не уважает, сам при этом ничего делать не хочет, предпочитая клянчить и находиться на иждивении, в крайнем случае - воровать. Что на его самомнении, однако, никак не сказывается. В любом случае на фоне окружающей действительности он видит себя еще не окончательно потерявшим достоинство человеком европейским, культурным и, как ему кажется, с хорошим будущим. "Очень много разложившихся военных, преимущественно из раненых или вернувшихся с фронтов комсостава. Узбекская публика симпатичнее русских. Пьяные узбеки симпатичнее пьяных русских. Пьяный русский обязательно полезет драться, а узбек ограничится горланством. (...) Нищие, хулиганы и темные элементы в Ташкенте - почти поголовно русские, армяне, евреи, а узбеки - почти совсеам нет, или уж заразившиеся от вышеупомянутых". Если в Москве у него был еще какой-никакой круг общения, то в Ташкенте среда представляется ему сборищем чудовищ, среди которых он с наибольшей симпатией отзывается о младшем своем приятеле Вале Берестове, очкастом и "чахоточном" "сыне работницы" - поразительно, как воспитанный на идеалах "евразийства" и "народного фронта" человек сохраняет привычки, присущие образу жизни, которого он даже при рождении не застал.

А между тем, если чуть абстрагироваться от "трагической" судьбы семьи Цветаевой-Эфрона, необходимо будет признать: в своей трагедии, и что хуже, не только в собственной, но и многих чужих, они виноваты сами, своими вечными народолюбивыми интеллигентскими заблуждениями, которые подтолкнули их сначала просто симпатизировать Советам, потом работать на них, совершать ради них преступления, в том числе убийства, вести пропаганду - чтобы стать жертвами и этой пропаганды, и системы, которую они защищали (а ведь они уговорили вернуться на верную смерть сотни эмигрантов, они вербовали добровольцев для войны в Испании, где тех расстреливали свои же сталинисты). Цветаевой, конечно, поневоле сочувствуешь больше всех - она-то в этом не участвовала и пострадала считай ни за что ни про что - хотя и ее никто в цепях не гнал обратно в Россию. Но Сергей, Ариадна, даже подросток Георгий - все они былы ослеплены и хотели оставаться ослепленными, им просто насильственно открыли глаза. Поразительно во всем этом, что понимая к концу своей жизни - т.е. к 18-19 годам - и цивилизационную неполноценность русских как нации, и преступный характер действий советского правительства - Эфрон-младший совсем не думает о том, как посодействовали его собственные родные этим преступлениям. Причем себя он ни винит не только в глобальных масштабах, но и в таких мелочах, как воровство, иждивенчество, обман кредиторов и т.д. До конца он продолжает себя считать выше других. При этом жалуется на одиночество.

Наиболее постоянный круг его общения в Москве составляют бывшая одноклассница по школе Валя Предатько (он не слишком ее уважает - но больше с ним вообще никто дружить не хочет) и Дмитрий Сеземан. С последним - особая история. Мать и любовник сестры Муля (Самуил Гуревич) запрещают Муру общаться с Сеземаном - приемные родители того арестованы одновременно с Сергеем Эфроном и по одному делу, связанному с преступлениями НКВД в Европе. Мур все равно общается - опять-таки за неимением альтернативы. Его к "Митьке" тянет - общее парижское прошлое, общие интересы - но он говорит о нем свысока, особенно в московских записях. И самое любопытное - что даже из этих зачастую весьма нелестных отзывов вырисовывается образ куда более интересный, глубокий и сложный, чем тот, что пытается Мур сконструировать для себя любимого: "Митька безмерно хвастлив и чванлив, но в то же время очень труслив: так, перестал писать дневник, чтобы тот не попал в руки наркомвнудела!"; "Он - лицемер. Издевался над "Как закалялась сталь, да и вообще издевается над всем - а это и скучно, и глупо, и вредно"; "Существенная разница между Митей и мной в том, что Митя гораздо меньше думает, чем я, видит меньше, чем я, гораздо менее смел, чем я, у него гораздо меньше, чем у меня, критического ума". На самом деле все ровно наоборот, причем если поначалу это можно объяснить, что Мур все-таки на несколько лет младше, то во второй части дневников, где ему столько же лет, сколько Митке в первой, этот аргумент уже не проходит - а к Митьке, с которым они после Москвы встретились лишь однажды, как бы Мур не стремился к нему, его продолжает тянуть мыслями постоянно. Забавно, что издевавшийся уже тогда над "Как закалялась сталь" и считавший, что лучшие его годы остались во Франции Дмитрий Сеземан, несмотря на то, что в последних ташкентских записях Эфрона со слов из полученного от сосланной Али письма упоминается о его аресте, до сих пор жив или, по крайней мере, был жив на момент сдачи двухтомника в печать, он выбрался из русского ада, вернулся в Париж! Тогда как Мур, все время ожидающий, что черная полоса пройдет и наступит счастье, что он сможет устроиться, что когда-нибудь вернется во Францию, что вся жизнь еще впереди - не доживет и до возраста, о котором его мать когда-то написала: "и ТОЛЬКО двадцать лет..." И кстати, Мур пару раз упоминает, что Митька ведет дневники - не знаю, изданы ли они сегодня, но могу представить, что как документ эпохи, если забыть про то, кто чей сын, они были бы интереснее дневников Эфрона.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments