Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

"Сомнение" реж. Джон Патрик Шэнли

Прошел год как убили президента Кеннеди. В католическую школу приходит первый чернокожий ученик Дональд. Его однокашники - в основном из ирландских и итальянских семей, негритенку приходится несладко, но под опеку его берет немолодой священник, добродушный весельчак и балагур, спортсмен, сладкоежка, любитель светских песенок и всяческих невинных забав, он курит, выпивает, у него длинные ногти (на самом деле не такие уж длинные по моим понятиям, но сам он считает их длинными и с удовольствием демонстрирует). Жизнь ему портит, как может, старая злобная монахиня ("драконом" зовет ее добрый веселый священник) с привычками и взглядами, ультраконсервативными до смешного, она запрещает пользоваться шариковыми ручками, носить заколки и при малейшей провинности накладывает наказания, а сама не ест скоромного даже по окончании поста, и когда не может найти сахар для пастора, запрятанный в постные дни и забытый, священник посмеивается над ней: "Значит, невелика жертва?" Молодая монахиня сестра Джеймс сочувствует и помогает "прогрессивному" священнику в его борьбе за обновление церковного образования и либерализацию школьных порядков. До тех пор, пока не начинает подозревать, что интерес пастора к чернокожему мальчику носит не чисто духовный характер. Своими сомнениями она делится с пожилой монахиней.

Попытка продолжить линию Бергмана и Кесьлевского, пусть и в бродвейско-голливудском формате, на своем уровне, несомненно, удалась. Сомнение в фильме - категория интегральная и многоаспектная: от неуверенности в том, что на самом деле происходит между пастором и чернокожим мальчиком, до сомнений совсем иного порядка, в справедливости мироустройства земного и вечного, во всемогуществе и всеблагости Бога, в самом Его наличии. Причем если бы священнику-педофилу противостояла, как водится, какая-нибудь правозащитница-еврейка из нью-йоркской богемы, из этой истории вышло бы очередное антиклерикальное дерьмо, которое сегодня на Западе производится тоннами и мажут им, что показательно, исключительно католиков. Но схема развернута совсем в ином ракурсе: "передовому" и "современному" на первый взгляд имиджу священства и церковному образу жизни противостоит архаичный - до комизма - клерикализм, по крайней мере, на первый взгляд, только ближе к концу фильма выясняется, что престарелая сестра Алозия когда-то тоже была замужем, но потеряла супруга на войне, он погиб в Италии, так что мирские заботы ей вовсе не чужды изначально. К тому же она совсем не так жестокосердна, как может показаться поначалу - она прикрывает слепнущую старуху-монашку, понимая, что ее могут отправить в приют.

Некоторая - местами очень заметная и просто режующая глаз - искусственность и схематизм ситуаций, характеров и системы образов задана театральной природой материала: в основе сценария лежит пьеса, которую к тому же сам драматург и экранизирует. Тем не менее все в этой искусно сконструированной схеме убедительно, за исключением разве что характера матери Дональда. Это эпизодический персонаж, появляющийся всего в одном, правда, очень развернутом эпизоде - в диалоге с сестрой Алозией. Та пытается открыть матери глаза на связь ее сына со священником - и с ужасом слышит, что мать все устраивает, и что ее сына - тоже, что его приходится переводить из школы в школу, потому что он сам в свои 12 лет проявляет гомосексуальные наклонности (кстати, эта тема звучит в фильме одной из первых, в самом начале негритенок пытается привлечь внимание своего напарника по службе при алтаре к своему телосложению), что отец его за это бьет, и если священник добр к нему, то совершенно неважно, по каким причинам. (Отчасти здесь на уровне сюжетных мотивов прослеживается перекличка с "Адом", каким его задумал Кесьлевский и каким отчасти, но в основном уродливо реализовал в итоге Танович). Сестра в шоке от реакции матери мальчика, и этот шок нужен драматургу-режиссеру, поскольку разговор с матерью - если не смысловая, то сюжетная кульминация фильма. Однако очень трудно представить себе ситуацию: 1960-е годы, т.е. до окончательной победы в т.н. "борьбе за гражданские права" еще далеко, а необразованная чернокожая женщина считает делом если не совершенно естественным, но вполне терпимым не просто гомосексуальность своего 12-летнего сына, но и его связь с немолодым мужчиной, да еще священником! Многие ли матери - даже сегодня, даже в очень либеральных странах, даже не чернокожие, неверующие и образованные - допустили бы такое? Судя по тому, какие скандалы, зачастую искусственно раздутые, сотрясают мир - цивилизованный мир! - немногие.

Впрочем, как раз этот момент может показаться отчасти оправданным именно в искусственной и по-театральному условной конструкции фильма. Автор сознательно строит историю таким образом, чтобы сомнения - ни в конкретных "земных" обстоятельствах, ни более высокого порядка - не находили у героев и, соответственно, у зрителя ни неопровержимого подтверждения, ни окончательного разрешения. Структура фильма, безупречно завершенная сюжетно (припертый к стенке подозрениями священник, несмотря на отуствие доказательств против него, уходит из школы, но получает в другом приходе должность с повышением) и композиционно (в начале фильма пастор произносит проповедь о том, что не только вера объединяет, но и сомнение; в финале его главный антогонист, старая монахиня, повторяет: "Я сомневаюсь", что до некоторой степени осознается как альтернативное "Кредо"), абсолютно открыта идеологически. И если в том, что священник воспользовался доверчивостью и природной физиологической расположенностью мальчика, подпоив его к тому же церковным вином, сомнений к финалу фильма остается немного, то что касается остального - они только усиливаются, в каком-то смысле абсолютизируются.

Однако сама категория "сомнения" здесь подается в первую очередь не в общефилософском (в традиции, идущей еще от Сократа), но в конкретно-религиозном аспекте. И потому в центре внимания из трех главных действующих лиц оказывается не священник и не молодая монахиня, хотя, казалось бы, именно она вынуждена постоянно делать выбор, за кем следовать, но сестра Алозия. И не только потому, что ее замечательно играет Мерил Стрип, Эни Адамс играет юную сестру Джеймс ничуть не хуже, как и Филипп Сеймур Хоффман - своего героя-растлителя (вообще любопытно, почему Хоффману так часто достаются персонажи-геи, учитывая, что внешность его к тому не слишком располагает). Сестра Алозия, кажется, не сомневается никогда и ни в чем - так сильна ее вера. Но когда доходит до открытого конфликта с пастором, она клянется страшной клятвой пойти до конца, порвать с церковью, загубить душу и попасть в ад, если понадобится, но вывести своего противника на чистую воду. Здесь возникает та же проблема, что исследовалась в "Декалоге" Кесьлевского, особенно в той его части, что посвящена заповеди "Не произноси ложного свидетельства", когда будущая преподавательница философии должна была солгать перед Господом, чтобы спасти от гестапо еврейскую девочку. Чисто юридически вся кампания, которую ведет пожилая монахиня против своего непосредственного начальника - стопроцентно клеветническая, к тому же она нарушает и церковную субординацию, а кроме того, открыто лжет, будто получила свидетельства от сестер из приходов, где герой служил прежде, хотя на самом деле она туда даже не звонила. Насколько она оправдана ее истовой верой - вопрос сам по себе непростой. Но в данном случае еще важнее, что и вера эта оказалась не столь неколебимой.

Незыблемость мироустройства - и внутреннего, и внешнего, на бытовом уровне - на протяжении всего фильма подвергается сомнению постоянно. За окнами школы почти не прекрашается ураган, падают вековые деревья. В кабинете сестры постоянно перегорают лампочки, в том числе новые, только что вставленные, и то и дело гаснет свет. Зверь из бездны, конечно, не выходит, и двери в небесах не разверзаются - в этом смысле никакой мистики в "Сомнении" нет - но в подтексте все-таки слышится "так, когда увидите все сие, знайте, что близко, при дверях". В силу идеологической открытости фильма вынести из него можно все, что угодно, в зависимости от того, с каким настроем и под каким углом смотреть. Для меня главное, что он по себе оставляет - ощущение "последних времен", когда не остается уже ничего несомненного и никого несомневающегося. Насколько это сомнение - объединяющий факт, как утверждает в своей проповеди пастор-педофил - тоже, в свою очередь, сомнительно. А то, что эти "последние времена" еще и хронологически отнесены в середину прошлого века, окончательно выбивает почву из-под ног, напоминает, что мы давно уже живем в обстановке перманентного Апокалипсиса, как будто и не замечая его.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments