Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

к Чаадаеву

"В сущности, правительство только исполнило свой долг; можно даже сказать, что в мерах строгости, применяемых к нам сейчас, нет ничего чудовищного, так как они, без сомнения, далеко не превзошли ожиданий значительного круга лиц. В самом деле, что еще может делать правительство, одушевленное самыми лучшими намерениями, как не следовать тому, что оно искренно считает серьезным желаньем страны? Совсем другое дело - вопли общества. Есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну конечно иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов. Прекрасная вещь - любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное - это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо".

Чаадаев пишет это в "Апологии сумасшедшего", обвиняя в своих злоключениях, последовавших за публикацией в "Телескопе" первого "философического письма" и связанной с ним травли, не государство, не власть, но общество, как сказали бы позднее или сейчас, в наше время - интеллигенцию. Власть и в самом деле телескопской публикации не заметила и так и осталась бы в неведении, если бы не патриотический подъем возмущенных студентов, дворян и всей просвещенной публики. Чаадаеву угрожали, Чаадаева поносили, и то, что Николай Первый в приказном порядке определил его под надзор психиатров, хотя и выглядело оскорбительным жестом, но по сути было спасением истинного мыслителя от т.н. "мыслящей публики", которую впоследствии обозвали "интеллигенцией". Про себя Чаадаев вряд ли мог сказать, как Пастернак: "Что же сделал я за пакость?!", потому что сделал он, по российским меркам, действительно "пакость". Прямо и недвусмысленно он, первый и, что еще важнее, последний из выдающихся умов, обвинил в бедах России не власть, но народ, а первопричину всех этих бед усмотрел в православии. Уникальный персонаж российсской социально-политической мысли, которого невозможно назвать не только русским, но даже русскоязычным - основные его тексты написаны по-французски и публикуются по-русски в переводах (что, помимо всего прочего, создает дополнительную проблему в силу того, что русскоязычных вариантов текстов Чаадаева может быть бесконечное множество, а единственно подлинный отсутствует) Говорят о Чаадаеве, впрочем, часто и много. Но он, как и многие другие, превратился в фигуру мифологическую, его образ - набор штампов: католик (что, кстати, не совсем верно, поскольку при всем почтении к Папству он не был крещен в католичество и соблюдал православную обрядность), гомосексуалист (о чем, разумеется, нет прямых свидетельств, но патологическое равнодушие к женщинам в сочетании с повышенным вниманием к собственным лакеям позволяют сделать вполне определенные выводы), русофоб (это вообще самая сложная материя, но в целом, если вкладывать в термин "русофобия" смысл, который придается ему в современной российской медиа-риторике, Чаадаев вне всяких сомнений русофоб, хотя сам он, как водится, считал себя единственно подлинным патриотом), для историков литературы и литературоведов - однокашник Грибоедова и старший друг Пушкина, соответственно, прототип Чацкого и Онегина (первому от Чаадаева досталась, в искаженном виде, фамилия, второму - болезненное внимание к своему внешнему виду: "быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей"), "сочинитель без сочинений, философ без открытий" - это уже из Вигеля, постоянного недоброжелателя и в каком-то смысле конкурента Чаадаева (но и в самом деле, Чаадаев мало что из задуманного осуществил на деле, в его деятельности было больше, как сказали бы сейчас, "самопиара", чем реальных свершений), наконец, как свидетельствуют даже самые лояльные биографы, невыносимый в общежитии человек, жуткий эгоист, занимавшийся только собой, собственной внешностью, нарядами, в которые одевал еще и лакеев, равнодушный к самым близким родственникам (воспитавшей его тетке, родному брату), смолоду вечно жалующийся на здоровье и собирающийся скоро помирать (при том что Чаадаев, регулярно гуляя для поправки здоровья в Сокольниках, пережил всех своих ровесников и большинство младших современников), самовлюбленный и тщеславный тип, уверенный, что ему уготовано первостепенное место в мировой истории, а при этом палец о палец не ударивший за всю свою жизнь, дабы сделать хоть что-то полезное, даже воспоминаний о Пушкине не написавший, только и показывавший гостям пятно, которое Пушкин за несколько месяцев до смерти оставил у него на обоях, прислонившись головой к стене (учитывая, что пятно демонстрировалось как реликвия следующие двадцать с лишним лет, уместен вопрос, как часто мыл голову Пушкин, ну да не об этом речь).

При жизни Чаадаева его система представлений получила характеристку "басманная философия" (он жил на Новой Басманной несколько десятилетий) - задолго до появления выражения "басманное правосудие", но с тем же иронически-уничижительным оттенком, и из того же источника - от интеллигентствующих либералов. В другой стране он оказался бы мудрецом и благодетелем человечества, а в Росии был объявлен сумасшедшем и превратился в объект насмешек третьестепенных стихотворцев. Это Пушкин восхищался Чаадаевым и адресовал ему свои послания, а сочинители попроще оценивали его совсем иначе. Денис Давыдов в "Современной песне":

...Все вокруг стола, и скок
В кипет совещанья
Утопист, идеолог,
Президент собранья.

Старых барынь духовник,
Маленький аббатик,
Что в гостиных бить привык
В маленький набатик.

Все кричат ему привет
С аханьем и писком,
А он важно им в ответ:
"Dominus vobiscum!"

Или, позднее, Николай Языков:

Вполне чужда тебе Россия,
Твоя родимая страна:
Ее предания святые
Ты ненавидишь все сполна.
Ты их отрекся малодушно,
Ты лобызаешь туфлю пап...
Почтенных предков сын ослушный,
Всего чужого гордый раб!
Ты все свое презрел и выдал
И ты еще не сокрушен...
Ты все стоишь, красивый идол
Строптивых душ и гордых жен?!
Ты цел еще! Тебе поныне
Венки плетет большой наш свет;
Твоей насмешливой гордыне
У нас находишь ты привет...

Эти инвективы разделяют годы, но обвинения схожие: во-первых, и Давыдов, и Языков вменяют Чаадаеву в вину его симпатии к католичеству и Папству; во-вторых, ревностно отмечают его успех у женщин (причем, что для них особенно оскорбительно, успех, на который он не отвечает женщинам взаимностью), в-третьих, отмечаются его "важность" и "насмешливая гордыня". Все это имеет принципиальное значение, поскольку и Давыдов, и Языков, и еще более мелкие ненавистники Чаадаева судили его от имени "народа", поскольку основным объектом, скажем так, критики чаадаевской был, вопреки заложенной еще декабристами интеллигентской традиции, был именно народ, а не власть.

"Посмотрите от начала до конца наши летописи, - вы найдете в них на каждой странице глубокое воздействие власти, непрестанное влияние почвы, и почти никогда не встретите проявлений общественной воли" - пишет Чаадаев в той же "Апологии сумасшедшего". Как это ни смешно, единственное проявление "общественной воли", с которым Чаадаев столкнулся за свою долгую по меркам того времени жизнь, была кампания, против него персонально направленная, в контексте которой личная резолюция Николая I отличалась, по крайней мере, снисходительностью к "нездоровому" человеку: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного". И это только что касается оценки первого письма. Сам Чаадаев надеялся, что публикация остальных семи частей "трактата" (так и не состоявшаяся, разумеется), развеет тучи. Но как раз в этом он явно ошибался. Он решил, что его неправильно поняли. Но его поняли правильно, правильнее, чем он сам себя понимал, явно недооценивая радикализм и глубину собственных выводов, равных которым не было и нет.

О "философии Чаадаева" как о строгой и завершенной системе говорить невозможно, но в его системе представлений имеется фундаментальная категория, которую сам Чаадаев определял как "одна мысль". "Единая мысль самого бога, иначе говоря - осуществленный нравственный закон" - Письмо Восьмое. И там же, чуть раньше: "Его божественный разум живет в людях, таких, каковы мы и каков он сам, а вовсе не в составленной церковью книге. И вот почему упорная привязанность со стороны верных преданию и поразительному догмату о действительном присутствии тела в евхаристии и их не знающее пределов поклонению телу Спасителя достойны уважения". То есть Чаадаев в христианстве не просто ставит Предание выше Писания (что, конечно, одинаково неканонично ни с православной, ни с католической точки зрения), но идет еще дальше, в "Философических письмах" утверждая приоритет социальной функции Церкви (разумеется, католической - православную он Церковью в полном смысле слова не считает) над всеми прочими.

Общий эпиграф к "Философическим письмам" - Adveniat regnum tuurn, Да приидет Царствие Твое. В своей последней книге нынешний Папа Римский Бенедикт ХVI неоднократно подчеркивает, что под "царством божьим" подразумевается прежде всего "власть Бога" внутри человека, в его душе. Но Чаадаев, следуя во многом средневековой католической традиции (а европейское средневековье - в каком-то смысле воплощение его утопического идеала в прошлом, прообраз нового воплощения этого идеала в будущем), понимает эту формулу более конкретно. От "осуществленного нравственного закона" он ожидает сошествие Неба на Землю, учреждения на земле порядков по образу и подобию Царства Небесного.

Противоречит "учреждению" Царства Небесного на земле не только православие, но и протестантизм. Этой теме посвящено Шестое письмо:

"...Когда реформация произошла, общество уже было воздвигнуто навеки. До этого рокового события народы Европы смотрели на себя как на одно социальное тело, хотя и разделенное территориально на различные государства, но в нравственном отношении принадлежащее к одному целому. Долгое время у них не было другого публичного права помимо церковного; тогдашние войны рассматривались как междоусобные; один-единственный интерес одушевлял весь этот мир; одна мысль его вдохновляла.
(...)
Реформация вернула мир в разобщенность язычества, она восстановила основные индивидуальные черты национальностей, обособление душ и умов, она снова отбросила человека в одиночество его личности, она попыталась снова отнять у мира все симпатии, все созвучия, которые Спаситель принес миру. Если она ускорила развитие человеческого разума, то она в то же время изъяла из сознания разумного существа плодотворную, возвышенную идею всеобщности и единства, незаменимый источник истинного прогресса человечества, т.е. прогресса беспредельного. Сущностью всякого раскола в христианском мире является разрыв того таинственного единства, в котором заключается вся божественная мысль христианства и вся его сила. Вот почему древняя Церковь, в которой созрело христианство, никогда не будет договариваться с новыми исповеданиями. Горе ей и горе миру, если бы она когда-либо признала факт разделения. (...)
"День, когда соединятся все христианские вероисповедания, будет днем, когда все отколовшиеся церкви должны будут признать в покаянии и в уничижении, и посыпав голову пеплом, что, отделившись от Церкви-матери, они далеко отбросили от себя возвышенную молитву Спасителя: «Отче святый, сохрани их во имя твое, тех, кого ты даровал мне, да будут они одно, как мы одно». А папство, – пусть оно и будет, как говорят, человеческим учреждением – как будто предметы такого порядка совершаются руками людей, – но разве в этом дело? Во всяком случае достоверно, что в свое время оно возникло по существу из истинного духа христианства, и сегодня оно, оставаясь постоянно видимым знаком единства, является еще и знаком воссоединения. Почему бы, руководствуясь этим, не признать за ним первенства над всеми христианскими обществами? Во всяком случае, кого не удивят его необычайные судьбы? Кого не поразит удивлением его вид, непоколебимый и более чем когда-либо крепкий, несмотря на все свои ошибки, все свои грехи, несмотря на все атаки и неслыханное торжество неверия. Лишившись своего человеческого блеска, оно от этого только усилилось; и безразличие, с которым к нему относятся, делает его положение еще более прочным и вернее обеспечивает его длительное существование. Когда-то его поддерживало преклонение мира христианского и внутреннее чувство народов, которое заставляло их видеть в нем основу их спасения, временного и вечного; теперь то же производит его униженное положение среди земных держав; но все же оно в совершенстве выполняет свое назначение; оно и в наши дни централизует христианские мысли; оно и в наши дни их сближает помимо их воли, оно напоминает людям, отрекшимся от единства, высший принцип их веры и, благодаря этой черте своего небесного призвания, которым оно все проникнуто, оно величественно витает над миром земных интересов.

Парадоксальным образом Чаадаев усматривает больше близости между христианством (католицизмом) и исламом, нежели с православием и протестантскими сектами. Каким образом мог из начала 19 века провидеть Чаадаев мировое значение ислама - великая загадка. То, что он не в состоянии оказался правильно оценить это значение, рассмотреть его опасность для христианской цивилизации - ничего удивительного нет, поскольку в то время само предположение, будто магометанские верования могут играть какую-либо существенную политическую роль, показались бы тем самым "бредом безумца", в котором Чаадаева и обвиняли за его "русофобию". Тем не менее он пишет:

"В великом историческом развитии религии откровения религия Магомета должна быть непременно рассматриваема как одно из ее разветвлений. Самый исключительный догматизм должен без затруднений признать этот важный факт; он бы это и сделал, если бы только хоть раз отдал себе ясный отчет в том, что именно заставляет нас смотреть на магометан как на естественных врагов нашей религии, потому что только из этого и возник данный предрассудок. Впрочем, вы знаете, что почти нет главы в Коране, где бы не говорилось об Иисусе Христе. А мы согласились на том, что нет ясного понятия о великом деле искупления, что ничего не понятно в тайне царства Христа, пока не видно действия христианства везде, где только произнесено имя Спасителя, пока не понятно, что его влияние распространяется на все умы, соприкасающиеся как бы то ни было с его учением: в противном случае пришлось бы исключить из числа пользующиеся благами искупления великое множество людей, носящих имя христиан; не значило ли это свести все царство Иисуса Христа к ничтожным пустякам, а всемирность христианства к смешному притворству? Итак, магометанство как результат религиозного брожения, вызванного на Востоке появлением новой веры, стоит в первом ряду тех явлений, которые на первый взгляд не вытекают из христианства, но на самом деле, конечно, исходят из него" (Письмо Седьмое)

Главная, сквозная мысль философических писем: человеческой историей руководит, ее направляет по воле Своей сам Бог. Что, по Чаадаеву (следующему, опять-таки, вслед за католической традицией), вовсе не отменяет свободы человеческой воли, наоборот, чем сильнее воля Бога, тем свободнее человек, поскольку: "Покоряясь божественной власти, мы никогда не имеем полного сознания этой власти; поэтому она никогда не может попирать нашей свободы. Итак, наша свобода заключается лишь в том, что мы не ощущаем нашей зависимости: этого достаточно, чтобы почесть себя совершенно свободными и солидарными со всем, что мы делаем, со всем, что мы думаем. К несчастью, человек понимает свободу иначе: он почитает себя свободным, говорит Иов, как дикий осленок" (Письмо Четвертое). И там же, чуть раньше: "Человек постоянно побуждается силой, которой он не ощущает, это правда; но это внешнее действие имеет на него влияние через сознание, следовательно, как бы ни дошла до меня идея, которую я нахожу в своей голове, нахожу я ее там только потому, что сознаю ее. А сознавать, значит действовать. Стало быть, я действительно и постоянно действую, хотя в то же время подчиняюсь чему-то, что гораздо сильнее меня, – я сознаю".

В Третьем письме Чаадева обозначает и основную связанную с этим положением практическую проблему: "Как открыть действие верховной силы на нашу природу". Его ответ - через историю, чаадаевская философия истории - теоцентрична, но в рамках своей историософии он ставит и экзистеницальные вопросы, к которым западно-европейская мысль подберется спустя многие десятилетия. Чаадаеву же, как христианину (крещеному ли в католичество или со стороны пониимающему его истинность - второй вопрос) важно прежде всего то, что "все движение человеческого духа не что иное, как отражение непрерывного действия Бога на мир" (Письмо Второе).

В этом контексте только и можно рассматривать чаадаевскую критику православия. Христианство - вера свободного человека, православие - суеверие раба. "Как могло случиться, что самая поразительная черта христианского общества как раз именно и есть та, от которой русский народ отрекся на лоне самого христианства? Откуда у нас это действие религии наоборот?" (Второе Письмо). И там же чуть далее: "По признанию самых даже упорных скептиков, уничтожением крепостничества в Европе мы обязаны христианству. (...) Почему, наоборот, русский народ подвергся рабству лишь после того, как он стал христианским? Пусть православная церковь объяснит это явление"

Чаадаев по понятным причинам не может назвать православие антихристианским учением, однако его антихристову суть улавливает и формулирует предельно четко. Но что с точки зрения его воззрений особенно важно, он при этом вовсе не считает первостепенной задачей т.н. "освобождение народа". Более того, когда воцарился Александр Второй с его "либеральными" идеями и запахло отменой крепостного права, едва ли не единственным мыслящим человеком, пытавшимся этому воспрепятствовать, был именно Чаадаев, вознамерившийся даже написать памфлет против отмены крепостничества. Как и все прочие чаадаевские начинания, идея развития не получила и текст написан не был, к облегчению друзей Чаадаева, которые, в том числе самые близкие, пришли от самой мысли появления подобного сочинения в интеллигентский ужас. А между тем защита крепостного права не только не противоречит философии "одной мысли", но, напротив, логически из нее вытекает, поскольку, по Чаадаеву, источник русского рабства находится в области не социальной практики, но религиозной идеологии, т.е. в православии. И невозможно устранить следствие, пока незыблема причина.

В общем контексте "Философических писем" как единого целого становится понятнее истинное содержание Первого письма, которое, единственное, было опубликовано при жизни автора и послужило поводом к гонениям на него:

"Мы же, явившись на свет как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из поучений, оставленных еще до нашего появления. Необходимо, чтобы каждый из нас сам пытался связать порванную нить родства. То, что у других народов является просто привычкой, инстинктом, то нам приходится вбивать в свои головы ударом молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно. Это естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной. У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому, что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда.
(...)
Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру.
(...)
...Мысли о долге, справедливости, праве, порядке. Они происходят от тех самых событий, которые создали там общество, они образуют составные элементы социального мира тех стран. Вот она, атмосфера Запада, это нечто большее, чем история или психология, это физиология европейского человека. А что вы видите у нас?
(...)
Иностранцы ставили нам в заслугу своего рода беспечную отвагу, особенно замечательную в низших классах народа; но имея возможность наблюдать лишь отдельные черты народного характера, они не могли судить о нем в целом. Они не заметили, что то самое начало, которое делает нас подчас столь отважными, постоянно лишает нас глубины и настойчивости; они не заметили, что свойство, делающее нас столь безразличными к превратностям жизни, вызывает в нас также равнодушие к добру и злу, ко всякой истине, ко всякой лжи, и что именно это и лишает нас тех сильных побуждений, которые направляют нас на путях к совершенствованию; они не заметили, что именно вследствие такой ленивой отваги, даже и высшие классы, как ни прискорбно, не свободны от пороков, которые у других свойственны только классам самым низшим; они, наконец, не заметили, что если мы обладаем некоторыми достоинствами народов молодых и отставших от цивилизации, то мы не имеем ни одного, отличающего народы зрелые и высококультурные.
(...)
До нас же, замкнувшихся в нашем расколе, ничего из происходившего в Европе не доходило. Нам не было никакого дела до великой всемирной работы. Выдающиеся качества, которыми религия одарила современные народы и которые в глазах здравого смысла ставят их настолько выше древних, насколько последние выше готтентотов или лопарей; эти новые силы, которыми она обогатила человеческий ум; эти нравы, которые под влиянием подчинения безоружной власти стали столь же мягкими, как ранее они были жестоки, – все это прошло мимо нас. Вопреки имени христиан, которое мы носили, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения, мы не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из бревен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода не для нас свершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства.
(...)
Но разве мы не христиане, скажете вы, и разве нельзя быть цивилизованным не по европейскому образцу? Да, мы без всякого сомнения христиане, но не христиане ли и абиссинцы? И можно быть, конечно, цивилизованным иначе, чем в Европе; разве не цивилизована Япония, да еще и в большей степени, чем Россия, если верить одному из наших соотечественников? Но разве вы думаете, что в христианстве абиссинцев и в цивилизации японцев осуществлен тот порядок вещей, о котором я только что говорил и который составляет конечное назначение человеческого рода? Неужели вы думаете, что эти нелепые отступления от божеских и человеческих истин низведут небо на землю?
(...)
Все народы Европы, подвигаясь из века в век, шли рука об руку. Что бы они сейчас ни делали, каждый по-своему, они все же постоянно сходятся на одном и том же пути. (...) Вспомните, что в течение пятнадцати веков у них был только один язык при обращении к Богу, только один нравственный авторитет, только одно убеждение; вспомните, что в течение пятнадцати веков в один и тот же год, в один и тот же день, в один и тот же час, в одних и тех же выражениях они возносили свой голос к Верховному Существу, прославляя его в величайшем из его благодеяний: дивное созвучие, в тысячу раз более величественное, чем все гармонии физического мира.
(...)
И поэтому, невзирая на все незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, все же царство Божие в известном смысле в нем действительно осуществлено, потому, что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле".

"Я должен был показаться вам желчным в отзывах о родине: однако же я сказал только правду и даже еще не всю правду. Притом, христианское сознание не терпит никакого ослепления, и менее всех других предрассудка национального, так как он более всего разделяет людей. (...)
Сделаем же, что в наших силах, для расчистки путей нашим внукам. Не в нашей власти оставить им то, чего у нас не было: верований, разума, созданного временем, определенно обрисованной личности, убеждений, развитых ходом продолжительной духовной жизни, оживленной, деятельной, богатой результатами; оставим им, по крайней мере, несколько идей, которые, хотя бы мы и не сами их нашли, переходя из одного поколения в другое, – тем не менее, они получат нечто, свойственное традиции, и тем самым приобретут некоторую силу, несколько большую способность приносить плод, чем это дано нашим собственным мыслям. Этим мы оказали бы услугу потомству и не прошли бы без всякой пользы свой земной путь" -

- заключает Чаадаев в Восьмом письме, обращаясь к своему условному адресату, госпоже*** Но еще раньше, уже во Втором письме, он пишет:

"Мы живем в стране, столь бедной проявлениями идеального, что если мы не окружим себя в домашней жизни некоторой долей поэзии и хорошего вкуса, то легко можем утратить всякую деликатность чувства, всякое понятие об изящном. Одна из самых поразительных особенностей нашей своеобразной цивилизации заключается в пренебрежении удобствами и радостями жизни. Мы лишь с грехом пополам боремся с ненастьями разных времен года, и это при климате, о котором можно не в шутку спросить себя, был ли он предназначен для жизни разумных существ. Раз мы допустили некогда неосторожность поселиться в этом жестоком климате, то постараемся по крайней мере ныне устроиться в нем так, чтобы можно было несколько забыть его суровость".

При всем историческом оптимизме, который на словах демонстрирует Чаадаев в Философических письмах, утверждая, возможно, не очень скорое, но неизбежное свершение Воли Божией на земле, в подтексте звучит совсем иная нота: "постараемся по крайней мере ныне устроиться в нем так..." Чаадаев в своей жизни неплохо устросился - за что его, помимо взглядов и сочинений, ненавидели отдельно и еще более непримиримо.

Удивительный человек, удивительные мысли - невероятно, что они высказаны почти 200 лет назад, тогда как и сегодня мало кто осмеливается формулировать очевидные, казалось бы, истины, столь недвусмысленным образом. "Басманная философия". В одном Чаадаев принципиально заблуждался - относительно будущего самой Европы. Его можно понять - не только в начале 19, но еще и в середине 20 века, после двух мировых войн, европейская цивилизация в своих основах казалось неколебимой. Кто бы мог подумать еще пятьдесят лет назад, а тем более сто пятьдесят и больше, что за считанные десятилетия от нее ничего не останется? Что те самые магометане, которых Чаадаев считал больше христианами, чем русских православных, изничтожат европейскую цивилизацию изнутри, а православные, в свою очередь, будут держать в страхе весь мир, угрожать, беспардонно шантажировать? Но причины у Чаадаева все же описаны: поскольку цивилизация держалась на единстве Церкви, постольку, утратив это единство, она переродилась так, что никто глазом моргнуть не успел.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments