Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

Александра Коллонтай "Большая любовь"

Та самая Коллонтай, которая "посол советского союза" и автор воззвания "Дорогу крылатому эросу", в начале 1920-х годов публиковалась как советская беллетристка - недолго и в незначительных количествах: две повести и пять рассказов, которые сейчас впервые с 1930 года переизданы. Почему их не переиздавали - вроде бы понятно, хотя на самом деле причин несколько. Для начала, художественное качество прозы Коллонтай, прямо скажем, невысокое; во-вторых, идеология ее произведений, несмотря на принадлежность автора к партийной верхушке (Коллонтай несколько месяцев даже была членом первого состава Совнаркома, еще до переезда ленинского правительства в Москву, потом ушла на дипломатическую работу, в каковом качестве впоследствии и мифологизирована), совсем непроста (не говоря уже о характерных для советской прозы начала двадцатых годов независимо от ее уровня упоминаний в качестве вождей революции Троцкого и Бухарина при, разумеется, полном "забвении" Сталина), и как раз в этом аспекте они более интересны, чем просто как литература второго, если не третьего сорта.

В сочинениях Коллонтай можно усмотреть влияние позднего Толстого, кумира многих большевистских вождей начиная с Ленина. От графа у Коллонтай, помимо помешательства на сексуальной проблематике, - страсть к учительству и обусловленный этим схематизм, примитивизм, доходящий порой до тупости - при этом, естественно, об отсутствии художественных достоинств прозы Толстого, даже позднего, у Коллонтай говорить излишне.

Самое крупное произведение, повесть "Василиса Малыгина", и вовсе написана псевдонародным языком, со словечками типа "постылый" и "сударушка", с характерными для такого рода грубых стилизаций под "народную речь" инверсиями, сказуемым в конце предложение (удивительно живучий прием, на сегодняшней памяти особенно навязчиво использованный Максимовой в ее загнувшемся фермерском телепроекте "Кто с нами"). Но что характерно - сюжеты при этом Коллонтай использует самые классические, с любовным треугольником. В разных его вариантах: одна женщина-двое мужчин (рассказ "Подслушанный разговор"), или две женщины и мужчина, причем рассказчица может выступать в роли как обманутой жены ("Василиса Малыгина", "Сестры"), так и невольной обманщицы-любовницы ("Большая любовь"). Но отношения в этом треугольнике у Коллонтай трактуются в духе ее представлений о романтических взаимоотношениях: "То и хорошо, что не просто они муж и жена, а товарищи"- рассуждает Василиса Малыгина. Эта героиня - партийная активистка, муж ее Володя, в прошлом анархист, до революции успевший пожить и поработать в Америке, но после Октября примкнувший к большевикам, в годы нэпа стал директором предприятия и оказался в лагере новонародившихся буржуев, их с Володей конфликт связан не столько с его изменами, сколько с его отклонением от партийной линии, стремлением к бытовому комфорту, что совсем не по-пролетарски. При этом Василисе со всех сторон говорят, что ее подход к делу ошибочный, что она как жена сама во многом виновата. Об этом ей твердит и старая подруга Груша (беспартийная, верующая, не забывшая погибшего жениха-белогвардейца), и домработница Володи Мария Семеновна ("Дур баб наших просвещали. Раньше, чем других учить, у себя бы в доме порядки завели, а то и служить-то у вас одна срамота"), и новая (сознательная пролетарка) подруга Лиза. Но Василису оскорбляет не наличие другой женщины у мужа, с которым к тому же они официально не зарегистрированы - во время революции и сразу после было не до того: "Хочется ей Лизе доказать: не в том его вина, что сударушку завел, что другую полюбил. А в том, что ей-то, Васе, этого не поведал... Будто не друг она, не товарищ"; "Было бы из-за чего! Из-за бабьей ревности! Кабы Володя и в самом деле с негодяем вроде Савельева шахермахерства покрывал и, значит, против народных интересов шел, еще было бы Васе прощение. А то из-за другой бабы на смерть друга послать." А отсюда недалеко и до обобщений иного толка: "Не то горе, что другую целовал, а то горе, что правды нет и в революции, справедливости нет". Муж целует другую - а революция, вишь ли, виновата! И это пишет не буржуазный писатель-"попутчик", ни даже пролетарский неуч - пишет аристократка и богачка в прошлом, а ныне - член ЦК РКПб, участница судьбоносного заседания, где принималось решение о вооруженном восстании 25 октября! Неудивительно, что ни творческого развития, ни большого резонанса писательская карьера Коллонтай не получила.

Правда, в "Василисе Малыгиной" советской властью больше недоволен все-таки неверный муж героини, в прошлом к тому же - анархист, с большевиками пошедший уже после Октября (когда они с Василисой, собственно, и познакомились), а кроме того, до революции поживший и поработавший в Америке, за что получил от партийных товарищей кличку Американец. "Нарочно большевиков ругает: - Государственники! Централисты! Полицейский режим вводить хотят!"; "Лучше голодный сидеть буду, а твоей советской бурды глотать не стану" (это про коммунистический обед!) И оскорбляет Василису как раз то, что это недовольство муж выражает не только в стремлении к комфорту, но и в увлечении "старорежимной" барышней. "
"Мало ли "гулящих" - лучше самых что ни на есть честных женщин бывает. Вспоминает Вася Зинку-кудрявую, что белые потом расстреляли, а она, умирая, кричала: "Да здравствует советская власть! Да здравствует революция!" "Уличная" была, последнего разбора, а как революция началась - вся точно засветилась. И самые боевые да опасные поручения брала... В Чека работала. С душою. Если бы Владимир такую полюбил, Вася бы поняла... А то "барышня", буржуйка".

Но прелесть вся как раз в том, что расходится Василиса с мужем все-таки не по идейным соображениям ("Вася раньше Груши не понимала. Как можно белого любить? А сейчас Вася знает - сердцу не прикажешь"), а потому, что не в силах выносить дольше его измен. Причем на уровне внешнего сюжета поводом к тому становится случайно обнаруженное и украденное героиней (прямо как в дешевой мелодраме!) любовное письмо от "сударушки" к мужу. И, как полагается в дамских романах, уйдя от мужа, Василиса понимает, что беременна. Но, как полагается в романах коммунистических, выводы делает совсем иные, нежели какая-нибудь госпожа Бовари: "Ребеночек! Это хорошо. Другим бабам пример покажет, как ребенка "по-коммунистически" воспитать. Вовсе нечего там семью, да кухню, да всякий хлам заводить. (...) "Сколько месяцев будто во хмелю ходила. Себя не помнила. Жизни не видела. Партию забыла... А сейчас здорова. Все-то меня радует, все-то мне новым кажется. Было вчера, значит, будет и завтра!.. Владимира - нет, партия - есть." Правда, и здесь Коллонтай смотрит на житейскую ситуацию диалектически, вкладывая в уста подруги героини, Груши, фразу для привычной советской литературы совершенно невероятную: "Мудришь чего-то, Василиса! Смотри, не перемудри, не перекоммунисть!"

Диссонансы в прозе Коллонтай обнаруживаются не только идеологические, но и стилистические. Чего стоят только наряду с рассуждениями типа "Владимира - нет, партия - есть!" такие пассажи: "Но когда вернулись в вагон, лукавый мальчик со стрелой и луком начал снова творить свое колдовство" - из повести "Большая любовь". Или какие-то "зощенковские" интонации - в той же "Василисе Малыгиной": "Вася за доктором сбегал, что за углом живет. Тот как раз кушать сел. Но Вася говорит: так и так, человек помирает, кушать потом успеете". Стилистическими их можно считать только внешне - на самом деле они заложены уже в самой идеологии, которую исповедует и проповедует Коллонтай, и это особенно легко прослеживается на материале ее программного эссе 1923 года "Дорогу крылатому эросу. Письмо к трудящейся молодежи" - где заголовок и подзаголовок стоят друг друга.

Хотя под "эросом" Коллонтай и понимает всего лишь "половое влечение" (чтобы не употреблять совсем уж "чуждый", фрейдистский термин "либидо"), "эрос" у в ее эссе выступает как образ персонифицированный и антропоморфный, со всеми присущими ему мифологическими атрибутами: крылья, стрелы, колчан и т.д. "Крылатым эросом" Коллонтай называет эрос одухотворенный, в противовес "эросу бескрылому", влечению чисто биологического характера, который, по ее мнению, должен уйти в прошлое вместе с годами разрухи и гражданской войны, когда, по словам автора, для другого просто не было ни сил, ни времени, когда все силы пролетариата уходили на классовую борьбу и на любовь их уже не оставалось (ср.: "Раз случилось совсем не хорошо: стал Володя ее ласкать, а она как на постель легла, так и заснула" - "Василиса Малыгина"). Любовь она, будучи каким-никаким (и считается, вроде бы, что не последнего ряда) социологом, рассматривает как "социально-психический фактор", посвящая первую главу эссе доказательству именно "социальности" любви как явления, а во второй прослеживает - иногда надуманно, иногда весьма любопытно, но неизменно в марксистском ключе - взаимосвязь между экономическими формациями и общественных представлений о любви. По Коллонтай родовое общество выдвигает на первый план любовь к кровным родственникам, к родителям, к братьям и сестрам; античное - любовь-дружбу; средневековое жестко разграничивает любовь и секс; буржуазное, наоборот, еще более жестко их отождествляет. "Идеология рабочего класса должна учесть значение любовных эмоций (чувствований) как фактора, который может быть направлен (как и всякое другое психо-социальное явление) на пользу коллектива. Что любовь вовсе не есть явление "приватное", дело только двух любящих сердец, что в любви заключается ценное для коллектива связующее начало..." (...) "Любовь - вовсе не есть частное дело, как это кажется с первого взгляда. Любовь - ценный психо(душевно)-социальный фактор, которым человечество инстинктивно руководило в интересах коллектива на протяжении всей своей истории"; "Любовь неизбежно видоизменяется и преображается вместе с изменением культурно-хозяйственной базы человечества" - делает вывод Коллонтай из своего исторического экскурса, задаваясь вопросом: "Какое место в социальном общении должно новое человечество отводить любви? Каков, следовательно, идеал любви, отвечающего интересам класса, борющегося за свое господство?" И исходя уже из этого формулирует: "Тысячелетиями воспитывала культура, построенная на институте собственности, в людях убеждения, что и чувство любви должно иметь как базу принцип собственности. Буржуазная идеология учила, вдалбливала в голову людей, что любовь, притом взаимная, дает право на обладание сердцем любимого человека целиком и безраздельно. Подобный идеал, такая исключительность в любви вытекала естественно из установленной формы парного брака и из буржуазного идеала "всепоглощающей любви" двух супругов. Но может ли такой идеал отвечать интересам рабочего класса? Не является ли многострунность души и многогранность духа именно тем моментом, который облегчает нарастание и воспитание сложной, переплетающейся сети духовно-душевных уз, которыми скрепляется общественно-трудовой коллектив? Чем больше таких нитей протянуто к душе, от сердца к сердцу, от ума к уму - тем прочнее внедряется дух солидарности и легче осуществляется идеал рабочего класса - товарищество и единство. (...) Многогранность любви сама по себе не противоречит интересам пролетариата. Напротив, она облегчает торжество того идеала любви во взаимных отношениях между полами, которое уже оформляется и выкристаллизовывается в недрах рабочего класса. А именно - любви-товарищества"

В беллетристических формах ту же идеи Коллонтай наиболее точно выразила в новелле "Любовь трех поколений", где к рассказчице, крупному партийному работнику (данному, впрочем, настолько абстрактно, что лишь условно можно сопоставить ее с автором рассказа) приходит с просьбой о помощи женщина. Когда-то мать этой женщины, народница и просветительница, ушла от мужа к другому мужчине, которого полюбила. Затем уже сама она, оказавшись перед выбором между мужем и любовником, отказалась от этого выбора, предпочитая сохранять обе связи. Наконец, дочь героини сошлась с молодым сожителем матери практически у нее на глазах и забеременела, то ли от этого сожителя, то ли от другого любовника - но считает это делом естественным. У партийной дамы героиня просит разъяснений, поступает ли ее дочь распущенно или следует идеалам той самой новой морали, которой она не понимает, как не понимала ее саму мать-народница. Для автора же ближе, разумеется, позиция дочери, которая живет с теми, кого любит, не считая нужным выбирать между ними и тем более скрывать одного от другого, потому что секс лишь дополняет "товарищество".

Вот только в "Любви трех поколений" идиллия "многострунности и многогранности" наблюдается альтер эго автора со стороны. А в других случаях - изнутри, и там уже картина далека от идиллической.

"Любовь-товарищество" в марксистской диалектике любви Коллонтай венчает эволюцию родовой-любви через любовь-дружбу к любви-супружеству. Ограниченность (мягко выражаясь) таких выводов сегодня очевидна не столько даже потому, что советская идеология позицию Коллонтай не приняла, наоборот, принудительно внедрила "буржуазный" идеал любви-брака, но в большей степени благодаря тому, что как раз буржуазный идеал любви в современном мире практически полностью трансформировался в тот "пролетарский", о котором грезила Коллонтай (Алексей Венедиктов привел забавный факт - как у него в одном из кабинетов сидит человек со своими тремя бывшими женами, куда уж "многограннее" и "многоструннее"), что, однако, не просто не привело к повсеместному торжеству "любви-товарищества", но наоборот, окончательно разобщило людей, ввергло их в абсолютное одиночество.

Однако этого Коллонтай не понимает и не чувствует напрочь. А вот что она понимает, да и знает на собственном опыте очень хорошо (чего стоил один ее роман с революционным матросом Дыбенко, который пил, хамил и изменял ей, генеральской дочке) - так это несоответствие нового идеала прежней, а точнее, всегдашней действительности - и не социально-экономической, а самой что ни на есть индивидуально-психической. Наиболее тонко - в самой странной своей повести "Большая любовь", не только место, но и время действия которой абстрактно до такой степени, что вообще не понятно, до или после революции происходят описанные события. Не исключено, что повесть вообще создавалась еще в конце 19 века - известно, что Коллонтай отсылала первые свои литературные опыты Короленко, но нарвавшись на его отповедь "Если бы вы писали пропагандистские листовки, вы могли бы достигнуть большего", надолго сосредоточилась на социологии и вернулась к "художественному творчеству" только в начале 1920-х. "Большая любовь" сильнее смахивает на романы Франсуазы Саган, чем на советскую прозу двадцатых годов. В центре - снова любовный треугольник, снова мужчина и две женщины, только в центре событий не жена, как в "Василисе Малыгиной", а любовница, то есть треугольник подан в ином ракурсе. Ученая дама влюблена в своего научного кумира, у них роман, но он женат и ни за что не хочет не то что бросить жену с детьми, но даже открыться ей в любви к другой. Да и любит ли он - вопрос, которым героиня задается на протяжении всей повести. Тем не менее когда он после "окончательного разрыва", им же затеянного, спустя много месяцев просто пишет "приезжай", она едет в город, куда он отправляется в командировку. Под насмешливыми взглядами лакеев в отеле ждет, пока он освободится от дел и уделит ей время - а он не торопится. "Какая ты сильная - говорит он, вздыхая. - Ты можешь стоять одна в жизни... Не то что бедная Анюта. Анюта без моей опоры погибнет" - объясняет герой свое поведение. Она сомневается:
"Любит, но как? Женщину, не меня, видовое. И ради этого я бросила наше дело, влезла в долги, скакала черт знает куда, волновалась, радовалась, во что-то верила, что-то ждала. Дура я, дура..." (...) Наташе кажется, что теперь, сейчас, после его особенно горячих ласк, она поняла, осмыслила, что у ней никогда не было Сенечки, Сенечки-друга, что есть и был всегда лишь "мужчина Семен Семенович", влюбленный в нее, женщину. (Что из себя представляет "наше дело" - кстати, непонятно, тем более, что в повести сообщается об аресте двух друзей героини и в переписке арест для конспирации называется "болезнью" - по-моему, это большевистский сленг, то есть дело все-таки происходит до революции в среде "передовой" интеллигенции; трудно представить, что героиня-повествовательница, фактически альтер эго Коллонтай - скрытая антисоветчица, замешанная в заговоре против коммунистической партии; но точно установить это невозможно). Самое занятное, что героиня не только несет психологические тяготы связи с женатым мужчиной, но и оплачивает все сопутствующие их общению траты, горько иронизируя: "Я точно мужчина, который выписывает чужую жену на свидание, и, разумеется, несет все материальные расходы" - с улыбкой думала Наташа."

Между прочим, героиня Коллонтай в разных произведениях неизменно сравнивается отождествляется с мужчиной - и ею самой, и ее партнерами. "Какая ты смешная. Точно мальчонка" - говорит Наташе ее возлюбленный, ее кумир-ученый. Васькой-буяном и мальчишкой ласково зовет Василису Малыгину ее Американец.
"...Мой зверек, моя "умная", самостоятельная женщина, стоящая на коленях перед созданным ее же руками кумиром..." - это уже из рассказа "Подслушанный разговор", где любовный треугольник представлен в несколько ином составе - два мужчины и женщина, но расклад тот же: "Понимаю, понимаю... "Он" - близкий, родной, а я, я только годен на то, чтобы "отравлять" тебя поцелуями" - отношения внутри треугольника те же, типические: один из двух - "для тела", другой - "для дела".

Описание, чем оборачивается на практике попытка реализовать идеалы "крылатого эроса", у Коллонтай можно найти в новелле "Сестры", которую условно можно рассматривать как своего рода "сиквел" "Василисы Малыгиной", слишком уж много совпадений. Василиса в финале повести уходила беременной от мужа и возвращалась к прежней общественной работе. В "Сестрах" героиня, которая, как и Василиса, встретилась с мужем в разгар октября 1917, "оба шли с большевиками", но он связался позднее с нэпманами и загулял, ушла от неверного мужа, но, вопреки радужным ожиданиям Василисы ("Ребеночек! Это хорошо. Другим бабам пример покажет, как ребенка "по-коммунистически" воспитать), ребенок у нее умер, на работе сократили, жилья лишилась - отчаяние полное. Обида, что муж водил проституток, но, как и у Василисы, еще больше обида, что поступает не по-коммунистически:
"Вместо того, чтобы помочь безработному товарищу,он его покупает! Покупает его тела для своего удовлетворения!.. Это показалось мне так отвратительно, что я тут же сказала себе: с таким человеком я жить не останусь!"

Надежд, как и полагается советской писательнице, у Коллонтай, конечно, больше, чем сомнений. Примечательна в этом плане новелла "Скоро. Через 48 лет" - утопия, действие которой отнесено в воображаемый 1970 год (вероятно, в связи со столетием рождения Ленина). Как и в других сочинениях, в новелле находится место для альтер эго автора, только теперь это не страдающая от мужской неверности и несостоятельности женщина, а Красная Бабушка, рассказывающая счастливо живущей в подобии фаланстера из четвертого сна Веры Павловны (поколения отдельно друг от друга, два часа - общественных работ, остальное - для души) молодежи о годах гражданской войны, когда - боже, как интересно - "стреляли в живого человека!" Доживающие в "домах отдохновения" ветераны гражданской войны устраивают по особому разрешению подобие Рождества в ночь на 7 января, чтобы показать, какие когда-то были праздники, но понимают, насколько они остались в прошлом и насколько жизнь ушла далеко вперед, даже "Интернационал" теперь поется с новыми словами.

Как водится, жизнь ушла вперед гораздо дальше, чем можно было себе представить. Практически никто из лично близких Коллонтай героев революции не дожил не то что до 1970 года и торжества коммунизма, но и до начала войны - всех их, включая и бывшего любовника Коллонтай Дыбенко, уничтожили еще в 30-е. Сама Коллонтай хоть и пережила их в довольно-таки благополучных условиях, будучи послом СССР в Норвегии и Швеции, тоже умерла в 1952 году - успев, вероятно, все же понять, что за следующие 18 лет коммунизм ни в отдельно взятой стране, ни тем более в мире однозначно не наступит, а и "Интернационал" уступил свое место в качестве гимна творению Александрова и Михалкова, каковое, в свою очередь, пережило коммунистическую утопию и теперь благополучно сосуществует с Рождеством как официальным государственным праздником. Но интересно в ее специфической и нелепой беллетристике не это, а то, как она даже мечтая, даже декларируя новые идеалы любви, подспудно дает понять - вряд ли что хорошее получится. В повести "Большая любовь случайный попутчик героини говорит: "свободное сожительство налагает больше цепей, чем законный брак. Я не о внешних обязательствах говорю, о внутренних, моральных...Эту скованность, эту зависимость от собственных мук... О, я прошел эту школу..." Коллонтай "эту школу" тоже прошла, и главный урок вынесла, записав устами героини повести: "Нельзя так небрежно обращаться с любовью, что даже ее большая любовь и та не выдержит".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments