Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

Ф.М.:"Демоны Санкт-Петербурга" реж. Джулиано Монтальдо (30-й ММКФ)

Удивительным образом русские революционные идеи 19 века, в особенности на "разночинском" этапе (если пользоваться ленинской периодизацией "освободительного движения") волнуют европейских интеллектуалов едва ли не больше, чем российских. Началось это не сегодня и не вчера - еще Оскар Уайльд (казалось бы - уж ему-то что за дело было до русских разночинцев) писал пьесу о "нигилистах". Ныне в Москве поставлена на сцене драматическая трилогия Тома Стоппарда "Берег утопии" - на ту же тему и о том же историческом периоде. В прозе русские "бесы" сумели воплотиться сто лет спустя, скажем, в романе нобелевского лауреата (и вовсе южноафриканца!) Джозефа Майкла Кутзее "Осень в Петербурге". Италия, где революционные настроения всегда пользовались особым спросом, в стороне от таких поветрий тем более стоять не может. Пять лет назад гран-при Московского кинофестиваля получил фильм братьев Тавиани "Воскресение" - добротная, хотя и вполне посредственная экранизация известного романа Льва Толстого о раскаявшемся и подавшемся "в народ" аристократе. "Демоны Санкт-Петербурга" - еще одна итальянская вариация на русские темы. Идею итальянцам, правда, подбросил Андрей Кончаловский, но сюжет, сценарий и все остальное - на их совести.

Популярный писатель Федор Достоевский позволил пройдохе-издателю навязать себе кабальное соглашение и теперь у него всего пять дней, чтобы окончить и сдать заказчику очередной роман. Вся надежда Достоевского - на новую стенографистку, Анну Григорьевну, которая готова работать день и ночь. Но не до работы популярному писателю Достоевскому. С ним желает видеться пациент психиатрической лечебницы некто Гусев. Он сообщает Федору Михайловичу, что был террористом, но порвал с революционерами, однако с ними осталась его невеста Саша. Гусев умоляет Достоевского отыскать и спасти Сашу. Тем временем по следам писателя уже идет политическая полиция. Его подозревают в пособничестве террористам. Достоевский же хочет спасти Великого Князя от покушения, а террористов - от самих себя. Беда же его в том, что террористы считают Достоевского, пострадавшего от царской власти писателя, одним из своих "учителей".

Итальянцы, впрочем, действовали явно из самых лучших побуждений, и, как могли, старались в рамках криминально-приключенческого сюжета, помещенного в исторический антураж, соблюсти максимальное правдоподобие. Поэтому, выводя в качестве главного героя фильма не кого-нибудь, а Федора Михайловича Достоевского, учли, что Федя, как его называют в картине близкие, был человек психические нездоровый, а потом привидеться ему могло черт знает что. В данном случае "черт знает что" - это банда революционеров-бомбистов, одержимых идеей убить Великого Князя (а в перспективе и всю царскую семью - общим числом около 30 человек). Федор Михайлович, будучи одновременно и гуманистом, озабоченным бесправным положением народа, и философом, понимающим, что террор только ухудшит это положение, и православным монархистом, приближенным к власти, и бывшим политкаторжанином, приговоренным к смертной казни и отбывшим 10-летний срок за революционную деятельность, самолично помогает таскать террористам ящик с бомбами по петербургским крышам, и одновременно прорываться через оцепление жандармов к Великому Князю, дабы предупредить Их Высочество о покушении. Эту двойственность авторы фильма передают через прием сколь безотказный, столь и банальный - через сон, или же бред, во всяком случае, все приключившееся с Ф.М. в связи с покушением на Великого Князя, окажется всего лишь мороком, вызванным участившимися ввиду близкой смерти припадками эпилепсии.

Герой Мики Манойловича с Федором Михайловичем портретное сходство имеет не самое точное. Так что когда в начале фильма случайно прогуливающаяся в парке Надежда Петровна (персонаж эпизодический и в основном сюжете роли не играющий) просит известного писателя оставить автограф на книге, а фолиант оказывается романом Тургенева "Отцы и дети", удивляться не стоит - на Тургенева Манойлович в бороде действительно похож больше, чем на Достоевского. Дело, однако, не в этом - упоминание "Отцов и детей" в контексте фильма символически важно. Тургенев ведь писал не просто о взаимоотношениях папы с сыном - но о конфликте поколений русских "вольнодумцев" - старомодных либералов-западников (в лице старших Кирсановых, особенно Павла Петровича) и нигилистов (младшего Кирсанова и особенно Базарова). Этот же конфликт лежит в основе "Демонов Санкт-Петербурга". Достоевский, как пел один старомодный русский рокер, и "сам из тех", из старомодных либералов - причем, в отличие от многих своих ровесников и единомышленников, за свой либерализм он расплатился гражданской казнью и каторгой, что, несомненно, помогло ему из либерала, почти революционера, превратиться в махрового консерватора, почти мракобеса (да можно сказать, что и не "почти", а просто мракобеса - впоследствии, уже после победы "революционеров", о нем именно так и говорили). То есть он - из поколения "отцов". И вот он сталкивается со своими "детьми". А "дети" играют с бомбами, и играют всерьез. "Отец Федор" в ужасе при виде того, кого породил - а они все еще по привычке считают его наставником, хотя уже и понимают, насколько дальше зашли. Но и он не может отречься от своих "детей" вот так запросто, он пытается, как может, спасти их от той участи, которую пришлось принять когда-то самому. Хронологически период, на который приходится действие фильма (разворачивается оно, надо учитывать, в предсмертном сне Достоевского, десять лет спустя после основных событий) - это время, когда Федор Михайлович уже создал "Преступление и наказание", дописывает "Игрока" и, видимо, задумывает "Бесов", многие сюжетные мотивы которого использованы в "Демонах Санкт-Петербурга" (в русском прокате фильм пойдет под названием "Бесы Санкт-Петебурга", что, в кои-то веки, будет даже точнее буквального перевода). Кроме "Бесов", сценаристы очевидно вдохновлялись "Записками из мертвого дома", и сибирские эпизоды, живописующие быт каторжан и тяготы жизни Достоевского в заключении, очень аккуратно сконструированы из отдельных фрагментов "Записок..." Неспроста появляется в финале и важный для идеологии фильма символический образ хищной птицы, которую каторжане, вылечив, смогли выпустить на свободу.

Вообще итальянские авторы, режиссеры и актеры отнеслись и к герою, и к материалу в целом с явным почтением. Но, как почти всегда бывает в таких случаях, подставили сами себя. Мало кому удавалось так близко подойти к точному пониманию специфики русской литературы и русского характера вообще, как, скажем, Вуди Аллену в его откровенно пародийной картине "Любовь и смерть", иронически обыгрывающей мотивы прозы Льва Толстого. Создатели "Демонов Санкт-Петербурга", как несколькими годами ранее братья Тавиани, напротив, старались соблюсти все до тонкости - оттого каждый, даже, казалось бы, мелкий ляп в этом нарочито серьезном, философском, претендующим на историзм фильме кажется особенно досадным и смехотворным. Достоевский с ящиком бомб на крыше - это хорошо для анекдота, но плохо для драмы. Подобной ерунды в фильме, если вдуматься, совсем немного. Конечно, разгон студенческой демонстрации казаками, как и сама открытая уличная студенческая демонстрация - это дела более поздних лет, не при жизни Достоевского; постоянное муссирование имени Бакунина при отсутствии хотя бы однократного упоминания Чернышевского, Добролюбова, Писарева - тоже странное дело; "буддистские" мысли Ф.М. о том, что жизнь - всего лишь сон, и лишь в смерти - подлинное освобождение, да и в целом его современный европейский либеральный гумнизм в кино плохо соотносятся с реальными взглядами позднего Достоевского, на момент действия уже выпустившего в свет упомянутый, кстати, в фильме "Дневник писателя" с его апологией захватнической имперской войны, экспансии православия и "силовых решений" всех насущных вопросов. А увещевания в духе "хватит смертей, нашему народу нужны молодые" из уст киношного Ф.М. звучат не столько даже анахронизмом, сколько пошлятиной. В сущности, это в контексте фильма - малозначительные мелочи. Но благодаря общей "серьезности" замысла они как будто оказываются под увеличительным стеклом и производят эффект, обратный задуманному. Достоевский выглядит не мудрецом, а психом. Революционеры - не бесами, а маргиналами-неудачниками. И только пучеглазая Анна Григорьевна Сниткина, стенографистка и впоследствии жена писателя, оказывается чем-то вроде ангела среди бесов, "луча света в темном царстве" болезненных фантазий Достоевского и мрака российской исторической действительности.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments