Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Апокалипсис вчера

Как обещал, не обманывая, выкладываю в ЖЖ недавно обнаруженную на затерявшейся среди прочего хлама старой дискете свою статью о прозе Бориса Пильняка, опубликованную в 2000 году в научном сборнике "Третьи Веселовские чтения" и впоследствии вошедшую в мою так и не дописанную диссертацию. Заранее предупреждаю, что этот текст будет интересен в лучшем случае тем из читателей, кто имеет более или менее конкретное представление о творчестве Пильняка, ну и моих взглядах на литературу тоже.
(Кроме того, отсюда станет понятно, почему, несмотря на совершенно иной род занятий в настоящий момент, структурализм остается для меня настолько больной темой )


СМЫСЛОВАЯ, МЕТАФОРИЧЕСКАЯ И СТРУКТУРООБРАЗУЮЩАЯ ФУНКЦИЯ ЭПИГРАФА
В РАССКАЗЕ Б.ПИЛЬНЯКА "ПРИ ДВЕРЯХ".

"Так, когда вы увидите все сие, знайте, что близко, при дверях."- Матф., 24:33. Уже вырванная из контекста, эта фраза, взятая в качестве эпиграфа к рассказу, сообщает о чем-то таком, что еще не наступило, но наступит скоро и непременно; о кануне чего-то важного. Заметим, что в том виде, в каком евангельская цитата здесь представлена, невозможно понять ни о какого рода событии идет речь, ни о ситуации, это событие предвещающей; не дается и оценка ситуации и грядущего события - ни положительная, ни отрицательная.

Возвращая эпиграф в евангельский контекст, мы получаем два взаимосвязанных текстовых блока, имеющих непосредственное отношение к художественному миру рассказа. Во-первых, это развернутый в целую главу ответ Иисуса на вопрос учеников, когда следует ожидать второго пришествия Сына человеческого и каковы признаки кончины мира. Во-вторых, это притча о десяти девах, являющаяся  логическим продолжением речи Иисуса, главная мысль которой заключается в необходимости для человека быть постоянно готовым к концу света и Страшному Суду. Оба аспекта отсылают нас к другой книге Нового завета - Откровению Иоанна Богослова, которое полностью посвящено проблемам эсхатологии. Содержательный и символический параллелизм 24-25 глав Евангелия от Матфея, Откровения Иоанна Богослова и рассказа "При дверях", а также собственно пильняковская отсылка к Апокалипсису в тексте рассказа ("В сочельник все ходили к Иоанну Богослову..."(1) позволяют расширить пределы контекста, включив в них не только указанные главы Матфея, но и текст Откровения.

Поскольку библейская(как, впрочем, и пильняковская) образность многозначна, особенно важен вызываемый ею ассоциативный ряд образов-символов. Наша задача - проследить, каким образом  новозаветные символы трансформируются и переосмысляются в тексте Пильняка, как и какие ассоциации с библейскими образами воплощены писателем в рассказе, сосредоточив внимание в первую очередь на тех из них, которые присутствуют в самом эпиграфе.

Образ двери заявлен в заглавии и снова повторен в эпиграфе, что уже до начала повествования выводит его в центр ассоциативного ряда. И в Евангелии от Матфея, и в Апокалипсисе этот образ является одним из сквозных, обрастая множеством символических значений, которые найдут свое отражение и в тексте Пильняка. Эпиграф приобретает значение смыслового центра, организующего время повествования. Под формулой "сие" здесь может пониматься один из трех временных пластов, который можно обозначить условно как время-"при дверях". В тексте рассказа эти три временных плана - начальный, дореволюционное прошлое; конечный, "светлое будущее" коммунистической (применительно к Пильняку точнее будет сказать - большевистской) России; промежуточный, пора революции-метели(мятели), военного коммунизма, "голого года" - сложно переплетены.

Прошлое присутствует в рассказе прежде всего страничками дневников Ивана Петровича Бекеша, датированных, 1913 годом, то есть последним годом затишья перед военно-революционной бурей; в авторском тексте в начале повести: пространственно автор повествует явно "изнутри" происходящего  и в воспоминаниях героев - Ольги, Бекеша, Танатара и др.

Будущее (разумеется, светлое) не показано Пильняком открыто, оно проникает в текст и фиксируется на уровне знаков: "И все же над землей шел праздник, в коем чертовщина наплясывает последнее свое наваждение - перед весной, перед солнцем, перед радостью"(151). "Весна", "солнце", "радость" - вот для Пильняка конечный итог и цель революционных преобразований, а не бесовский "праздник чертовщины".

Настоящее для Пильняка - метельные бури первых послереволюционных лет, а период "после сего" - счастливая мирная жизнь, что вот-вот должна наступить, солнечная "весна", что непременно сменит зиму.                                         
Из такой историософской модели приходит в творчество Пильняка сверх-интегральный образ метели-революции, зимней бури, слепящей, дикой, буйной, безжалостной. Сравнение революции со стихией было в те годы общепринятым, но интересно, что с зимней страшной метелью ее, как правило, соотносили те писатели, кто пытался разглядеть в революции семнадцатого года помимо конца старого мира еще и начало нового - Блок, Белый, Пильняк, Булгаков. Тщетно было бы искать подобное сравнение, да еще положительно воспринимаемое, например, у Бунина или Гиппиус. Для Бунина революция - землетрясение, которое только разрушает; по Гиппиус, подлинная, желанная революция - "золотая метель" юного марта, вообще не обладающая разрушительной силой, а только созидательной. И неслучайно в творчестве Пильняка образ весны, марта, солнца тоже присутствует, и практически в гиппиусовском значении, как революция-созидание. Однако, в отличие от той же Гиппиус, Пильняк признает, что созиданию предшествует разрушение, и поскольку созидательная программа революции глобальна - "переделать все, сделать так, чтобы все стало новым" (А.Блок) - то и предшествующее ему  разрушение захватывает все уровни бытия. Пильняковская "метель" - это "ветер перед мартом", созидание - следующий этап, отнесенный в будущее, а в настоящем и самом ближайшем будущем - разрушение старого, которому сопутствует вера в приход нового; это время кануна, время-"при дверях", параллельное описанному в Евангелии и Апокалипсисе времени накануне пришествия Сына Человеческого.
Автор мыслит свое место "при дверях", принимает на себя роль своего рода часового, что позволяет ему бросить взгляд в обе стороны - и в прошлое, и в будущее. (Такая позиция вполне в духе писателя, которого постоянно упрекали за то, что он отстает от времени!)

Прозрачность, проницаемость временной границы для автора явлена и в композиции - фрагменты текста, отнесенные к разным временным планам, перепутаны автором с поистине метельной хаотичностью, зачастую трудно однозначно отнести тот или иной фрагмент к какому либо пласту. Принципиально важно, что время-"при дверях" по Пильняку, - не эпоха безвременья, когда один исторический этап завершился, а следующий еще не начался; наоборот, в этот период происходит наложение и взаимопроникновение двух эпох, и неудивительно, что именно это время находится в центре писательского внимания, становится для него на период 1919-1921гг. главным объектом изображения, оттесняя прошлое и будущее на периферию его художественного сознания. Одновременно такая позиция порождает сомнение: "Как же рассказывать дальше?"
Автор принимает на себя роль часового при дверях. Его место во времени подвижно - неустойчивость порждает сомнение: "Как же рассказывать дальше?" 

Относительное единство времени рассказа призван передать сочинительный союз "и", многократно повторяющийся. Стоящий в самом начале абзаца, он соединяет последующий фрагмент текста с предыдущим, никак не связанным с ним по смыслу, в единое временное поле времени-"при дверях", центральная точка которого, откуда расходятся все силовые линии в прошлое и настоящее-будущее, - октябрь 1917 года. Иногда связь между фрагментами усиливается за счет превращения сочетания с союзом "и" в своеобразный рефрен: "И опять...", "И метель." Союз "и" связывает не только отдельные авторские пассажи, но и авторскую речь с репликами персонажей, выхваченными будто бы случайно из метельного потока слов и мыслей. Союз "и" неслучаен еще и потому, что употребление его для связи фрагментов расчлененного текста характерно и для Евангелия: в 24-й главе Матфея, откуда взят эпиграф, союзом "и" начинаются 13 стихов из 51, в том числе первый и последний а также многие фразы внутри стихов (в рассказе Пильняка союзом "и" начинаются 14 абзацев и многие предложения внутри абзацев). При этом союз указывает и на длительность, неодномоментность описываемого, подчеркивая, что время рассказа - не конкретная точка определенного исторического этапа, а период времени, к тому же с подвижными рамками. Так эпиграф работает не только на символически-ассоциативном, но и на языковом уровне, настраивая нас на притчеобразное повествование.

Взаимопроникновение двух эпох и их слияние во времени-"при дверях" проявляется и в системе героев. В повести нет деления персонажей на людей прошлого и людей будущего, все персонажи принадлежат в равной степени обоим временным пластам (за исключением, пожалуй, покойной купчихи Ольги Николаевны Жмухиной, но ведь и она, что умерла, испугавшись обыска, присутствует во времени-"при дверях" в лице ...водокачки, которую так и зовут - Ольга Николаевна Жмухина и которая своими гудками весьма живо реагирует на все происходящее).

Особенно ярко взаимопроникновение временных пластов видно на примере Танатара, который одновременно (относительно времени-"при дверях") и красный комиссар, и церковный староста, светлое и темное начало, апостол и Антихрист нового времени. Такая двойственность заложена уже в его имени: Самуил - имя великого библейского пророка, связывающее героя с иудео-христианской традицией; с другой стороны, в фамилии Танатар слышится Танат (Танатос) - бог смерти в античной мифологии, Тартар - преисподняя в древнегреческой космологии, и даже (на звуковом уровне) что-то "татарское". Он кабардинец по национальности - и офицер русской армии. Двойственностью пронизано и его отношение к Ольге - совершенное над ней насилие переплетается с высоким, истинным чувством.

Образ Танатара напоминает чем-то христианское представление об Антихристе, лже-Спасителе, противоположном истинному Христу, а явление Антихриста предшествует Апокалипсису и предвещает приход настоящего сына человеческого. "...Его голова, черная, как смола, черная борода, черные брови, черные глаза, красные губы..." - таково описание внешности Танатара  в сцене с Ольгой. Ср. описание Спасителя из Апокалипсиса: "Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его - как пламень огненный" (Отк., 1:14). Демоническое начало в Танатаре подчеркнуто и в других фрагментах: "Утром промчал в шинели внакидку товарищ Танатар" - развевающиеся полы шинели напоминают сатанинские крылья, а сам он приобретает сходство с черным ангелом из Апокалипсиса. В Танатаре нет необходимой чистоты, чтобы войти в новый мир, поэтому он не истинный апостол революции, он лишь его предвестье. Только внешне товарищ Танатар апостол нового времени, на самом деле он "не таков". Однако светлое начало дает о себе знать: в конце рассказа Танатар кается перед Ольгой по телефону, после чего убивает себя, обретая тем самым изначальную чистоту.( Ср.: "Вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела, а если не так, скоро приду к тебе и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься" - Отк., 2:5.)

Эсхатологический символ ангельской трубы парадоксально вписывается в рассказ сквозным образом телефона и телефонного звонка. Здесь мы снова видим характерный для орнаментальной прозы двуприродный образ: телефон - и вполне реальный бытовой предмет, и своего рода вестник исторического слома. "А вечером кто-то звонил по телефону и сказал, что с Урала идет буран, и к ночи метель пришла. - о буране и телефоне: знаете, предреченное скучно уже..." (с.142) - через телефон неизвестно откуда и от кого, словно из потустороннего мира приходит весть о надвигающейся метели, но метель в пильняковской символике - метафора революции, времени-"при дверях". В момент, когда Танатар просит Камынина прочитать "для него" из Евангелия, текст неожиданно прерывается описанием покаянного телефонного звонка Танатара. "Телефонный звонок прозвучал в пустыне комнат Ольги (в желтой пустыне) необычайно и резко, и в трубке зазвучал голос Самуила" (с.161) - здесь автор возвращает на мгновение герою его библейское имя, Освобождая его на момент прозрения и раскаяния от "языческой" фамилии (прежде и далее в тексте автор и герои именуют его Танатаром или Самкой - уменьшительное от Самуила. Имя пророка употребляется лишь в особых ситуациях, когда герой близок к прозрению - сцена в пустом доме и голос:"Встань, Самуил, встань!").

Сочетание "пустыня комнат" тоже имеет новозаветную параллель:"...Если скажут вам: "вот, Он в пустыне" - не выходите; вот Он, в потаенных комнатах",- не верьте; ибо как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого" (Матф., 24:26-27). В рассказе этот образ также является сквозным: черные комнаты пустого дома Танатара (с.152), "пустыня дня - пустыня дней" Ольги (с.160), и наконец два синонимичных по сути символа - комнаты и пустыни -  интегрируются в единый образ "пустыни комнат", где раздается телефонный звонок, несущий покаяние Танатара. И в предпоследнем фрагменте рассказа:"Эта метель не была сказана телефоном, шла от Заволжья на Елец, на Курск, на Сумы, на Полтаву".

Метель-революция несет в себе и гибель, и спасение.На то, что истинный Спаситель лишь грядет, в рассказе указывает образ звезды, также двуплановый. Во-первых, в начале рассказа речь идет о Рождестве и сочельнике:"В сочельник должна подняться большая, четкая рождественская звезда, которая скует всех воедино,- и никакой звезды не поднимается" (147). Во-вторых, в финале рассказа:"Упала звезда" (162). Очевидно, в первом случае говорится о рождественской звезде, предвещающей появление Христа, призванного спасти мир, во втором - о звезде Апокалипсиса, предрекающей приход Христа, несущего миру гибель. Ср.:"И се звезда, которую они видели на Востоке, Шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец" (Матф., 2:9).- "И вдруг после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются" (Матф., 24:29); "Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику" (Отк., 8:10); "Пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны" (Отк., 9:1).
Вместо восшествия рождественской звезды Пильняк рисует падение звезды Апокалипсиса, знак гибели старого мира и отсроченность в будущее прихода нового. Присутствие в рассказе одновременно звезды Рождества и звезды Апокалипсиса указывает, с одной стороны, на наложение двух эпох, двух временных планов, за счет которого возникает особое, маргинальное время-"при дверях"; с другой, в плане содержательном свидетельствует о неизбежности наступления нового счастливого времени.Метель, о которой шла речь в начале рассказа и которая была "предречена" телефоном может пониматься как разрушение и завершение прошлого, метель, не предсказанная телефонной трубкой (ангельской трубой?) только начинает свое движение с Востока. Возможно, это уже мартовская "золотая метель", возможно, новый виток начавшего было утихать исторического бурана, но ясно одно: здесь снова требуется принесение в жертву "метеленок"-людей, взвихренных метелью-революцией, вырванных из обычного течения времени и вброшенных во время-"при дверях". "Революция - как метель, и люди в ней - как метеленки. Ольга думала, что она умерла от метелей". Ольга и другие герои - жертвы революции и вместе с тем - плоть от плоти ее - нянина сказка о том, что "убьешь метелину внучку метеленку... и метеленкина кровь принесет счастье: с ч а с т ь е... Надо верить - тогда будет счастье... Ольга знает: она - снежная эта метеленка. Это ее убили" (145).

Будущее есть не у всех, а только у тех, кто верит. Такой ответ можно дать на вопрос, постоянно звучащий в рассказе:"Ну, а если ни во что не верить?" Только тому, кто готов к этому, откроются двери в новое время. Ольга Веральская верит в это. На символическом уровне на это указывает и сквозной образ пяти зажженных лампад, идущий от Евангелия.(Можно также отметить наличие в Апокалипсисе параллельного образа "семи золотых светильников" - Отк., 1:12.) В притче о десяти девах только пять дев заранее запасли масло для своих ламп и смогли войти на брачный пир, другие пять остались за дверями:" Пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились. После приходят и прочие девы и говорят:"Господи! Господи! отвори нам". Он же сказал им в ответ: истинно говорю вам: не знаю вас" (Матф., 25:9-10). Ср.:"Перед Ольгой было пять лампад"  (142) пока еще не сказано прямо, что они зажжены, но на это косвенно указывают слова "тускло поблескивали изразцы" - изразцы скорее всего отражают пламя лампад. В другом фрагменте, где снова говорится об Ольге, "горят пять лампад" (145). Но Ольга, скорее всего, исключительный случай на общем фоне. Вот как описывается в рассказе другое жилище: "Дом был растащен, в нем не нашлось ламп, и вечером освещали его лучинами" (160). Отсутствие света, разрушенный, растащенный, пустой дом - примета времени-"при дверях".   

Если образ лампад олицетворяет ключ, открывающий двери в новый светлый мир (ср.:"Так говорит Святый, Истинный, Имеющий ключ Давидов, который отворяет - и никто не затворит, затворяет - и никто не отворит. Знаю дела твои, вот, Я отворил пред тобою дверь, и никто не может затворить ее" - Отк., 3:7-8), то метафора дверей (разумеется, не библейская, а пильняковская) символизирует временной перелом, границу между двумя эпохами: "двери" - это революция-метель. Для Пильняка важна вера в то, что жертвоприношение метеленки-человека совершается ради грядущего счастья - в повествование вновь врывается знак будущего. В счастье верит сам автор, в него верит и Ольга Веральская (уже в ее фамилии отчетливо звучит "вера"), она готова войти в новый мир, по своей вере она уже "при дверях" его и слышит зов будущего. Ср.: "Се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною" (Отк., 3:20). Сквозной вопрос "Ну, а если ни во что не верить?" теряет смысл, поскольку альтернативы вере не существует, кроме вечной смерти. Революция - это стихия, познать которую рационально невозможно. Она имеет место как таковая в настоящем, и можно только верить, что в будущем она принесет счастье - "Мечется, мчится метель: о ней говорили вчера в телефон". Смерть, которую в том числе приносит с собой метель-революция, бесполезно оценивать с точки зрения морали, ведь это происходит в процессе всеобщей гибели и накануне воскрешения достойных новой жизни. Здесь Пильняк придерживается мифологического понимания природы-истории:"Стихия не мыслит, в стихии нет зла." Это именно мифологический, а не религиозный взгляд: нет необходимости в познании стихии и поклонении ей, все попытки умилостивить ее обречены, достаточно одного ее приятия и веры.

Ассоциативные ряды можно продолжать очень долго, благо библейский контекст неисчерпаем, а текст рассказа чрезвычайно сложен и представляет собой едва ли не апокалипсический "кладезь бездны". Параллели новозаветные сложны, многогранны, противоречивы, часто скрыты и проявляются лишь на уровне ассоциаций, всегда неабсолютны и неоднозначны. Поскольку никакой фабулы в рассказе нет, главным центром композиции, синтезирующим через многозначные образы-лейтмотивы сюжет произведения, служит именно эпиграф. Эпиграф позволяет расширить контекст, выявить скрытые метафоры; эпиграф указывает на временную структуру текста и место автора в этой структуре.Наконец, эпиграф настраивает нас на притчеобразное звучание, стиль, язык, метафоризирует даже самые обыденные на первый взгляд детали, превращая и без того непростое произведение в практически не разрешимую до конца головоломку, и в то же самое время предоставляет нам огромный выбор ключей к ее тайным смыслам.

(1) Борис Пильняк. Повести и рассказы.- М, 1990.- С.142. Далее ссылки на текст рассказа даются в тексте по этому изданию.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments