Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Category:

"Чайка" по А.Чехову, Александринский театр, СПб, реж. Кристиан Люпа

Треплев. (...) О вы, почтенные, старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!
Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.
Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.
Аркадина. Пусть. Мы спим.

На авансцене - ряд стульев спинками к залу, в глубине - ржавая полуразвалившаяся вышка, как будто оставшаяся от нефтеперерабатывающего завода, на втором ярусе которой - резервуар с водой; справа в углу - проржавевший насквозь остов армейской техники с эмблемой красного креста - пейзаж привычный, каждый второй спектакль сегодня оформлен подобным образом и рисует картины предполагаемого пост-апокалипсиса, последствий глобальной экологической или военно-политической катастрофы. Треплев (Олег Еремин), коротко стриженный, в круглых очках, джинсах и синем свитере грубой вязки с широким вырезом, лысый Тригорин (Андрей Шимко) в черной кожаной куртке, остальные одеты, как сказал бы герой Гоголя, "по-домашнему", а резервуар с водой на "нефтяной" вышке работник Яков (Кирилл Меньщиков), уставший от хозяйских заморочек, использует для того, чтобы купаться там голышом, и тот же резервуар послужит сценой любительского театра: Нина будет произносить "Люди, львы, орлы и куропатки...", постепенно выползая из этой странной "лоханки". Поначалу кажется, что польский режиссер тоже ограничился тем, что переселил чеховских героев в выдуманное будущее, где они под воздействием радиации слегка мутировали вместе с текстом пьесы, стали немногословными, еще более медлительными и истеричными, и окончательно утратили способность общаться друг с другом, поэтому когда говорят, адресуют высказывания не к собеседнику, а к воображаемой публике, об окружающих же отзываются преимущественно в третьем лице. Такая иллюзия сохраняется до начала представления, организованного Треплевым.

Я знаю текст пьесы наизусть и видел десятки разных постановок. Но никогда прежде не сталкивался с тем, чтобы антракт, если он всего один (а как правило - один) следовал после первого чеховского действия (обычно - после второго, так удобнее зрителям; реже, что более точно соответствует внутренней хронологии - после третьего) - а в александринском спектакле именно так. Казалось бы, такое членение текста - самое нелогичное из возможных. Но - единственно адекватное при таком подходе к материалу. Люпа не просто радикально купирует исходный материал и при этом практически ничего от себя не дописывает. Он не препарирует, не деконструирует классический текст, как это делают режиссеры-постмодернисты. Он его деформирует - причем не слишком навязчиво поначалу, заменяя одно слово на другое (не зная пьесу, можно этого до поры до времени и не заметить), переставляя местами реплики и сцены, разбивая монолог на диалоги, из диалогов выстраивая монолог, переводя первое лицо в третье, множественное число - в единственное... - в результате Медведенко (Сергей Еликов) говорит о Маше (Янина Лакоба) в третьем лице, а Полина Андреевна (Виктория Воробьева) обращается к Дорну (Игорь Волков), а он к ней, на "ты" - то есть с самого начала понятно, что сближение Маши и Медведенко невозможно, а близость жены Шамраева (Виталий Коваленко) и доктора, плодом которой стала Маша, становится очевидной (у Чехова на это есть лишь смутный намек - но есть!). Самая большая неожиданность первого действия - когда из зала поднимается на сцену и садится на один из пустых стульев некто, не значащийся в чеховском списке действующих лиц, а в програмке спектакля обозначенный как Потерянный - он сидит, не произнося ни слова, затем уходит куда-то, а после антракта появляется в странном облегающем костюме, напоминающем аквалангистский, только без ласт и маски.

Наиболее радикальной переработке подверглась композиция второго и третьего чеховских действий. В спектакле последовательность событий выстроена по принципу "китайской шкатулки". "Рамочная конструкция" - сцена с чтением "На воде" Мопассана. Цитата из Мопассана режиссером, безжалостно сократившим пьесу, напротив, расширена. В нее врывается полуодетый Шамраев, учиняющий скандал по поводу лошадей. Внутри нее разворачиваются другие события второго акта, в том числе первое свидание Нины и Тригорина. В кульминационный момент этого свидания Тригорин неожиданно застывает - и на сцене появляются Треплев и Яков, Треплев пытается застрелиться из ружья, Яков его отнимает, в темноте раздается выстрел - и разговор Тригорина с Ниной продолжается, а вслед за ним действие возвращается к чтению Мопассана, снова появляется Шамраев, но уже прилично одетый... Сон ли это, вкрапленный в другой сон, или пересечение параллельных реальностей, альтернативных возможностей развития сюжета - следует ли режиссер каким-то традициям, имеет ли в виду классические фильмы Бунюэля или более современные Линча, или фантазирует без каких-либо оглядок - но чем дальше, тем больше это сюрреалистическое действо вгоняет в транс. Совсем без влияния Линча, по-моему, все-таки не обошлось, во всяком случае, о нем навязчив напоминают красный колорит четвертого акта, диван и подушки, немотивированное поведение Потерянного, появление рабочих сцены между третьим (чеховским) и четвертым актом, пока Нина декламирует монолог Сони из "Дяди Вани": мы отдохнем, мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах... Впрочем, ассоциации здесь могут быть какие угодно. Мне, помимо всего прочего, вспомнился "Адский сад" Виктюка, в том числе стремянкой, на которой, как когда-то героиня Майнарди, пристроился в финальной сцене Медведенко (безотносительно к тому, что Виктюк с Малашенко сидели в зале) - суть не в этом. Может показаться, что сути здесь вообще нет никакой - и я не готов настаивать, что она безусловно есть. Я только могу сказать, что когда играющие в лото персонажи застывают за столом в "немой сцене", а у рампы Треплев и Нина, не глядя друг другу в глаза, почти как Маша и Медведенко в начале спектакля, сидят рядом, смотрят, как и все прочие герои спектакля, в зал, и говорят, и печально улыбаются (Треплев в четвертом акте - в черной кожаной куртке, в какой был Тригорин в первом; привезенный Аркадиной журнал, в котором оба печатаются - это, как ни смешно, "Наш современник") - но не звучит ни девиза "умей нести свой крест и веруй", ни тем более рокового выстрела, а вместо них - французская песенка "J'arrive a la ville" - я готов поверить, что сплю и вижу во сне, что через двести тысяч лет будет любовь, такая же безнадежная, как и сейчас, как и раньше, как и всегда.

"Сон!" - задумчиво произносит в финале второго (чеховского) действия Нина - в спектакле этот эпизод и эта реплика отсутсвует. Но если отойти от общего гипнотического воздействия, которое производит спектакль, все равно можно только удивляться, как в таком, казалось бы, чисто "режиссерском" построении (а действо изобилует выразительными средствами - от мини-бассейна в резервуаре до видеопроекции на заднике, где демонстрируются то медленно плывущие по небу свинцовые тучи, то клип с участием стройной обнаженной героини) находится место для актерского самовыражения. Но достаточно сказать только о Марине Игнатовой, которая хоть и числится в труппе БДТ, в Александринке играет на регулярной основе. В свое время Виктор Розов написал по поводу работы Инны Чуриковой в "Чайке" Марка Захарова, что ее Аркадина - "глупая старуха" (ничего уничижительного в этой характеристике не было - рецензия Розова, опубликованная в "Культуре", была старомодной и местами просто смехотворной, но по намерениям аналитической, а по общему настрою - комплиментарной по отношению к Захарову). Аркадина Марины Игнатовой - не просто "глупая старуха", в ней узнается вечный, не изжитый типаж актрисы, по молодости сыгравшей пару звездных ролей и на десятилетия вперед получившей неприкасаемый статус примадонны, эталона художественного вкуса и безусловного нравственного авторитета - такие старые истерички охотно участвуют в предвыборных кампаниях, вступают в новые партии и, не оставляя "основной" деятельности, где не имеют особого успеха, до конца дней остаются в центре внимания. Но Игнатова играет не сатиру, хотя и комедию - в каждом вздохе ее героини, в каждом движении глаз есть новый поворот сюжета, и наблюдать за ней захватывающе и... весело! Эта "Чайка" - невеселая, в сущности, несмотря на отсутствие самоубийства в финале - самая смешная из всех, которые мне доводилось видеть. Чего стоит только момент, когда Медведенко в четвертом акте, окидывая взглядом зрительный зал (на протяжении всего спектакля персонажи охотнее обращаются к публике, чем друг к другу - им так проще), предлагает: "Надо сказать, чтобы сломали этот театр" - и срывает аплодисменты пополам с одобрительным хохотом. (А между тем в зале, помимо упомянутого Виктюка - Гинкас, Юхананов, Яковлев, Райкин, Евтушенко и проч.). Довольно часто режиссеры апеллируют к тому, что чеховское определение жанра "Чайки" - комедия (как и "Вишневый сад"). Но сделать эту комедию смешной мало кому удается. С "Чайкой" вообще редко удается что-либо сделать.

Если бы накануне я пошел не на екатеринбургскую оперетту, а на питерскую "Чайку", у меня была бы возможность на следующий день посмотреть ее второй раз, как сделали некоторые. Но повторить сон еще труднее, чем связно его пересказать.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments