Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
Слава Шадронов
_arlekin_

Categories:

Юрий Олеша "Зависть" и рассказы 1927-1933 гг.

Олеша строит прозаический текст по принципу даже не поэтического, а музыкального, по принципу фуги, варьируя и переплетая несколько "тем"-словесных образов. Очень характерный пассаж: "День сворачивал лавочку. Цыган, в синем жилете, с крашеными щеками и бородой, нес, подняв на плечо, чистый медный таз. День удалялся на плече цыгана. Диск таза был светел и слеп. Цыган шел медленно, таз легко покачивался, и день поворачивался в диске" ("Зависть", часть вторая, глава IV).

Игорь Сухих отмечает в "Зависти" две принципиально важные вещи: во-первых, в "театре жизни", который представляет собой проза Олеши, "положительные" и "отрицательные" персонажи - маски, которые легко могут поменяться местами, а во-вторых, персонажи, проигравшие "сюжетно", оказываются в выигрыше, поскольку они оправданы автором "стилистически". При этом тот же Сухих отмечает, что из современной Олеше литературы он ближе всего был к обэриутам, которых при этом даже не знал. Я бы только уточнил, что не к обэриутам, а к Вагинову, который к обэриутам имел косвенное отношение "Занавес закрывается. Персонажи должны сбежаться к авансцене и пропеть последние куплеты" этот пассаж из "Зависти", вышедшей практически одновременно с "Козлиной песнью"). Тем не менее Кавалеров и Иван Бабичев из "Зависти" - родные души Тептелкину, Свистонову и всем остальным вагиновским героям. Мечтатели, осколки прошлого времени, живущие, однако, в настоящем, точнее, по тогдашним представлениям, в "наступившем будущем", и старающимся как можно меньше его замечать. Правда, персонажи Олеши более деятельные - им, как и положено москвичам, в отличие от питерских чудиков Вагинова, мало просто хранить память о прошлом, они рвутся в бой - этот бой профанация, обреченная на провал, но настроены Кавалеров и Иван Бабичев до последнего воинственно. Их главная мишень - "план". Вообще эта категория - "план" - почему-то у Сухих применительно к Олеше раскрыта очень мало, хотя именно она, а даже не "зависть", не "заговор чувств", оказывается фундаментальной для понимания его философской позиции. Олеша - враг любого плана. Враг не идейный, но природный: плана в творчестве и в жизни. Он не умеет писать по плану и не умеет жить по плану, и завидует тем, кто умеет ("Кое-что из секретных записей попутчика Занда" - образ "попутчика Занда" в данном случае автобиографический, воплощенной также в незавершенной пьесе "Нищий, или Смерть Занда"). Дореволюционный уклад жизни предполагал такой план на всю человеческую жизнь вперед - предки, "легенда", "галерея примеров" определяли будущее человека. Революция, казалось, разрушила этот план - к радости таких, как Олеша. Но скоро стало понятно, что план в несколько видоизмененном виде, сохранился и стал еще более жестким, конкретным и обязательным к исполнению, персонифицированное воплощение такого "плана" - люди-машины: Андрей Бабичев и его приемный сын Володя Макаров. Те, кто отвергает "планирование", оказываются маргиналами, "пошляками", "клоунами". В то же время фанаты плана, чувствует Олеша, тоже обречены, он приводит в пример Джека Лондона (в "Кое-что из секретных записей попутчика Занда"). Олеша и его любимые герои живут в воображаемом мире, точнее, в мире, преображенным воображением (под воздействием детской впечатлительности или более зрелого любовного чувства), а планирование отвергает воображение, которое стихийно и в ни в один план не вписывается. Олеша постоянно пытается сгладить противоречие, примирить "план" и "заговор чувств", найти компромисс и показать, что чувства тоже могут быть вписаны в "план" (особенно показателен в этом смысле рассказик "Альдебаран" про молодую пару и престарелого ухажера), что именно в "плане" чувства, свободная творческая личность раскрываются по-настоящему (поэтически трогательная в своей беспомощности новелла "Разговор в парке" 1933 года, где советский писатель доказывает американскому профессору, что на Западе личность повязана внешними условиями, подобными тем, какие описаны на материале периода "военного коммунизма" в рассказе "Легенда", и только при советском строе обретает самостоятельность) - все мимо. "Я считаю, например, что главное в жизни - искусство. Оно обнимает мою жизнь, как небо. А Колотилов утверждает, что жизнь огромна и что искусство только часть жизни" (опять-таки "Кое-что из секретных записей..."). В такой ситуации двадцать пять лет молчания, не считая дневниковых записей, для Олеши были еще лучшим вариантом. Ему по меркам того времени крупно повезло.

Кавалеров, "король пошляков", размышляет про себя и про страну, в которой живет: "У нас боятся уделить внимание человеку. Я хочу большего внимания. Я хотел бы родиться в маленьком французском городке, расти в мечтаниях, поставить себе какую-нибудь высокую цель и в один прекрасный день уйти из городка и пешком прийти в столицу и там, фанатически работая, добиться цели. Но я не родился на Западе. Теперь мне сказали: не то что твоя, - самая замечательная личность - ничто. И я постепенно начинаю привыкать к этой истине, против которой можно спорить. Я думаю даже так: ну, вот, можно прославиться, ставши музыкантом, писателем, полководцем, пройти через Ниагару по канату...Это законные пути для достижения славы, тут личность пытается показать себя... А вот представляете себе, когда у нас говорят столько о целеустремленности, полезности, когда от человека требуется трезвый, реалистический подход к вещам и событиям, - вдруг взять да и сотворить что-нибудь явно нелепое, совершить какое-нибудь гениальное озорство и сказать потом: "Да, вот вы так, а я так". Выйти на площадь, сделать что-нибудь с собой и раскланяться: я жил, я сделал то, что хотел".

Берберова сказала про Набокова, когда тот написал "Защиту Лужина": "Этот, пожалуй, не станет "нашим Олешей". Берберова была умнейшей женщиной русскоязычной эмиграции (в чем-то даже умнее Гиппиус), но тут она не угадала. Хотя, конечно, смешное сравнение - уместнее как минимум было бы Олешу сравнивать с Набоковым, хотя "Зависть" уже пользовалась успехом во всем, а не только советском, русскоязычном мире, когда Набоков после "Машенький" родил свой первый крупный роман. Набоков, правда, не "родился в маленьком французском городке", но в остальном он почти дословно воплотил мечту Кавалерова из "Зависти" (об этом Сухих довольно точно и остроумно пишет в своей статье "Остается только метафора..."). Набоков пуще всего ненавидел poshlost', но в категориях Олеши он был настоящим, состоявшимся "королем пошляков", причем не полувоображаемой Москвы конца 1920-х из "Зависти" Олеши, но всего мира, и Европы, и Америки. А под конец жизни написал "программный" (хотя они у Набокова все такие) роман "Смотри на Арлекинов!" - о преобразовании действительности силой воображения. Олеша писал о том же, только раньше, меньше и короче.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments