Элейна (_aleine_) wrote,
Элейна
_aleine_

Глава 30, ...

...в которой столько всего намешано, что коротко ее не определить. :)
Ну, большей частью речь идет о проблемах медицинских. :D

ГЛАВА 30
Я стояла на высоком холме и смотрела вокруг. До самого горизонта, смешиваясь с его голубой туманной далью, простиралась роскошная зелень, настоящий изумрудный океан. Целый восхитительный миг я стояла одна на вершине огромного холма, а потом почувствовала, что кто-то здесь есть. Я не слышала ни звука, ни движения, просто знала, что если оглянусь, то за спиной у меня кто-то будет стоять. Я думала увидеть Богиню, но ошиблась. В лучах яркого солнца стоял мужчина. На нем был плащ, тенью скрывавший его лицо и прятавший очертания фигуры, развеваясь под легким ветерком. То мне казалось, что незнакомец широкоплеч, то что скорее тонок. Словно тело под плащом менялось прямо у меня на глазах.
Ветер отбрасывал назад мои волосы и раздувал колоколом его плащ. Ветер принес мне запах поля и леса. Незнакомец пахнул первозданной дикостью леса и свежевспаханным полем, но кроме этих густых ароматов был еще один, который невозможно описать. От него пахло, за неимением других слов, мужчиной. Но это слово мало что передает. Так пахнет шея мужчины в разгар любви и страсти – дивный аромат, от которого сжимается грудь и переполняется сердце. Если бы парфюмеры сумели разлить его по флакончикам, они бы озолотились, потому что от него пахло любовью.
Он протянул ко мне руку, и я пошла к нему. Рука его менялась ежесекундно, как и тело – цвет кожи, форма и величина ладони – словно проплывая множество вариантов. Рука, взявшая мою ладонь, оказалась темной, как у Дойля, но лицо под капюшоном Дойлю не принадлежало. Я различала в нем черты всех моих мужчин. Все, кто познал мое тело, отражались и проплывали в лице Бога, но руки, притянувшие меня, были самые настоящие, крепкие руки. Он прижал меня к себе, плащ одел нас обоих и затрепетал крыльями на ветру. Я положила голову ему на грудь, обвила талию руками и мне стало так спокойно, словно мне больше ничего не страшно. Я словно обрела дом – тот дом, каким его все представляют, но каким он никогда не бывает. Мирный, счастливый – именно то, что нужно, все, чего ты хотел. Минута полного спокойствия. Абсолютное счастье. И казалось, что так может продолжаться вечно.
И стоило мне сформулировать эту мысль, как я поняла, что и правда может. Я могу остаться здесь, в руках Бога, или уйти туда, где царят мир и счастье. Счастье ждало меня, и я могла к нему уйти, но я вспомнила о Дойле и о Морозе, о Галене, Никке, Китто, Рисе… О Богиня, Рис!.. Неужели королева ослепила его? Спокойствие ударилось о мое горе и разлетелось вдребезги.
Руки обнимали меня все так же крепко, грудь была так же надежна, и сердце Его билось уверенно, наполняя меня все той же радостью. Он не изменился, изменилась я. Если я умру, что станет с моими стражами? Андис не умерла, она умереть не может, и ее гнев, когда она придет в себя, будет просто ужасен.
Я пыталась удержать радостное спокойствие, я цеплялась за него, как ребенок цепляется за родителей, когда боится оставаться в темноте – но я ведь не ребенок. Я принцесса Мередит НикЭссус, обладательница рук плоти и крови, и я еще не могла уйти к вечному миру. Мне нельзя оставить моих людей на милость королевы.
Я чуть отстранилась взглянуть в лицо Богу, но увидеть его так и не смогла. Кто-то говорит, что у Бога лица нет, кто-то – что у него лицо твоей самой большой любви, кто-то – что у него лицо того, кто тебе больше всех нужен. Не знаю, только для меня тогда его лицо было все из улыбки и теней. Он меня поцеловал, и губы его пахли медом и яблоками. В голове у меня прозвучал голос, в котором смешались рокочущий бас Дойля и звонкий смех Галена: «Поделись этим с ними».
Я очнулась, ловя воздух ртом, грудь была как в огне. Я попыталась сесть, но от боли тут же упала обратно, вся скорчилась – и больно стало так, что я заорала бы, только воздуху для крика не было.
Надо мной склонилось лицо Китто. Он прошептал:
- Мать господня…
У него вся нижняя половина тела была в крови, и на верхней тоже крови хватало. Я не помнила, чтобы королева добралась до него. Я хотела спросить, но даже дышать было так больно, что заговорить я не решилась. С каждым вздохом в меня будто кинжалы впивались с обеих сторон. Так больно, что подмывало опять скорчиться, но я знала, что от этого станет еще больней, и потому осталась лежать неподвижно, только руками проскребла по полу.
Пол был мокрый – от крови, я знала. Но я не понимала, почему кровь так близко от меня. Китто словно прочитал мои мысли, он наклонился и сказал:
- Я затащил тебя в кровь сидхе. Рука крови может питаться кровью.
Он наклонился очень низко, потому что вокруг было слишком шумно. Много мужских голосов. Я выхватывала только обрывки фраз:
- Здесь лежит Мортал Дред… Она нас всех убьет… безумие…
Китто наклонился еще ниже:
- Ты меня слышишь, Мерри?
Мне удалось прошептать едва различимо:
- Да.
О чем шел спор, мне было не понять, но что Китто говорил о крови - я, кажется, поняла. Он затащил меня в лужу крови, надеясь вылечить. Может, мне и правда от этого стало получше, но что-то со мной было очень не так. Дышать было больно, а двигаться – невыносимо больно. Бог вернул меня к жизни, но не исцелил. Как только я это подумала, я ощутила Его поцелуй на губах. Губы покалывало, словно мы разъединились только что. Пахло яблоками, а на губах остался вкус меда, когда я их облизала.
Гален подполз ко мне и приподнялся на руках, чтобы взглянуть мне в лицо. Он улыбнулся, хотя в глазах застыла тень страдания. Я помнила, как бился он в судорогах, приняв на себя первый удар магии Андис. Мне она все ребра раздавила; наверное, и ему тоже. Я попыталась поднять к нему руку, и обнаружила, что кричать я уже умею. Мой крик оборвал спор лучше всякого выстрела. Как только вопль смолк, в комнате повисло самое тяжелое молчание, какое я только слышала. Китто хотел оттолкнуть Галена, но я переборола боль и сумела приподнять руку так, чтобы Гален ее взял. Легкое это прикосновение пролилось по мне будто бальзамом. Я смогла ровнее лечь на полу. Смогла вспомнить, как нужно дышать, хоть и очень осторожно из-за боли.
Губы покалывало и казалось, будто я вгрызаюсь в яблоко. Похрустывающая дынная сладость таяла на языке. Яблоки в меду. Да, именно этот вкус наполнил мне рот. В голове эхом прозвучало: «Поделись с ними».
- Поцелуй меня, – попросила я.
На лице Галена отразилось страдание. Он решил, что я прошу прощальный поцелуй. Я надеялась, что он ошибается.
Он тихо стонал, подползая ближе ко мне. Я знала, что сломанные кости впиваются ему в плоть при малейшем движении, и все же он не колебался ни секунды. Он прополз последние разделяющие нас дюймы и склонился ко мне. Губы коснулись моих губ невероятно нежно, но вылетевший из моих губ вздох не пахнул уже яблоками и медом. У Галена был вкус душистых трав. Вкус росы со слабым запахом базилика. Вкус базилика – теплый, густой, яркий. Несорванного базилика, подставившего солнцу листья в капельках росы.
Он оторвался от меня и прошептал:
- Ты пахнешь яблоками.
Я улыбнулась в ответ:
- А ты – свежими травами.
Он засмеялся, и лицо у него напряглось как от боли, но он тут же сказал с удивлением:
- Мне не больно.
Он напрягся из-за одного ожидания боли. Гален глубоко вдохнул, раз и другой:
- Не больно!
Улыбка Галена подарила мне целый мир, когда он сказал: «Я здоров!». В голосе у него звучали и уверенность, и вопрос.
Мороз встал на колено рядом с нами, прижимая руку к животу. Я подумала сперва, что он оберегает раненную руку, но разглядела, как выпирают из-под пальцев красные бугры. Андис распорола ему живот. Мне удалось шепнуть:
- Мороз…
Гален подвинулся освободить ему место. Мороз тронул мои губы кончиками пальцев:
- Побереги силы.
На губах снова ощущался вкус яблока, словно я только что укусила сочный плод, вымоченный в тягучем, золотистом меду. Напоминаний неземного голоса мне уже не требовалось.
Мороз отнял руку от моих губ, медленно, словно ему не хотелось разрывать прикосновение.
- Поцелуй меня, – шепнула я.
Серебряная слезинка скатилась у него из глаза, но он наклонился ко мне. Двигался он медленно, преодолевая боль, и не удержался от стона. Наконец он сумел лечь рядом, одной рукой по-прежнему зажимая выпущенные королевским ножом внутренности, а второй гладя меня по волосам. На лице у него было столько чувств, что если я когда-то и сомневалась в его любви, то теперь все сомнения исчезли. По этому взгляду все было ясно.
Он поцеловал меня, нежно, словно прикосновение снежинки, тающей на языке. Как если бы зима обрела вкус. Не просто морозный воздух, не просто выпавший снег – а как будто я лизала гладкую холодную льдинку, как будто снег наполнил мне рот и таял на языке, как сладчайшая из сосулек. Мороз таял у меня на языке, а когда он прервал поцелуй, наше дыхание паром повисло в воздухе. Я почувствовала, что могу дышать, самая острая боль отступила.
Мороз сел на полу и отнял руку от живота. Жуткого красного бугра не было. Он провел рукой по животу и уставился на меня широко раскрытыми от потрясения глазами.
Дойль опустился на колени рядом с Морозом, отвел одежду, потрогал гладкую белую кожу. Только когда он повернулся ко мне, я увидела, во что превратила Андис половину его лица. Щека была срезана вплоть до самых губ и свисала вниз. Рана, которую придется зашивать даже сидхе, или щека заживет как вздумается ей, а не вам.
Я потянулась к нему – поделиться силой Бога, но он отодвинулся и подозвал кого-то из-за спины. Я попыталась привстать и взять его за руку, и меня прострелило болью – я опять упала на спину, дыхание сбилось. Мне стало легче, но до выздоровления было еще очень далеко, не то что Галену и Морозу.
Двое стражей подтащили к нам Риса. Он безвольно висел у них на руках, а вид его лица заставил меня вскрикнуть – не от ужаса, но от горя. Андис не вырезала ему глаз, как когда-то давно гоблины, она его пробила. Ничего не осталось от прекрасной синевы в текущих по лицу Риса крови и прозрачной жидкости. Глазницу окружала глубокая рваная рана, обнажившая и надбровную дугу, и скуловую кость. Как будто Андис хотела срезать кожу вокруг глаза. Шрам на месте второго глаза Риса был мне привычен, был просто особенностью Риса, я любила каждый его дюйм, но это… Это был его конец. Рис был полностью, безнадежно слеп. Королева постаралась, чтобы он не смог залечить эту рану – ни возможностей его тела, ни остававшейся у нас магии не хватило бы.
Я смотрела на лицо Риса и чувствовала такую злость, какую редко мне случалось чувствовать. Злость к глупости произошедшего. Так глупо, так бессмысленно! Я не задавалась вопросом, зачем это ей, потому что ответа не было. На вопрос «почему» ответ был только «потому», то есть никакого ответа.
Я поняла теперь, почему отодвинулся Дойль, почему велел принести Риса. Никогда раньше я не исцеляла поцелуем. Если дар этот ненадолго, Рису помощь нужна больше. Дойль и со шрамом останется Дойлем. Но увечье, нанесенное Рису, его разрушало – или превращало в кого-то другого.
Целехонькие стражи Андис стояли у него по бокам, и на миг я разозлилась, что они ничего не сделали, чтобы не допустить этот ужас.
Они помогли Рису встать на колени, но когда его рука коснулась моей, он отдернулся.
- Не трогай меня, Мерри, не смотри!
Но Китто, так и стоявший на коленях в луже остывающей крови, объяснил ему:
- Она вернулась из Летней страны, и принесла с собой птичий поцелуй.
Рис повернул к нему слепое лицо:
- Не верю.
Я о птичьем поцелуе слышала впервые в жизни, но вопросы решила оставить на потом.
- Наклонись, Рис, и я докажу.
Дойль отодвинул не наших стражей, Риса ко мне подвели он и Мороз. Лицо Риса покрывала кровь, но я не смутилась и не попыталась ее стереть. Кровь – это тоже был Рис. Губы у него были соленые от крови. Он прижался ко мне губами, но не поцеловал. Мне пришлось надавить ему на затылок, и я ахнула от боли.
Он отдернулся – точнее, попытался; руки Дойля и Мороза удержали его на месте.
- Она тоже ранена, – сказал Мороз, – ей больно было поднять к тебе руку. Она не из-за твоего вида ахнула.
Мороз сказал явно то, что нужно, Рис прекратил попытки отодвинуться.
- Она сильно ранена?
- Поцелуй меня, Рис, и мне будет лучше.
И он наклонился ко мне, не заставляя делать лишних движений. Он поцеловал меня, когда наши губы встретились, и похоже, было необходимо, чтобы мы оба желали этого поцелуя – потому что теперь на меня нахлынул запах дома. Так, как будто у дома есть один запах, в котором перемешаны ароматы свежего хлеба, чистого белья, дымка из камина, и смех, и еще запах густой похлебки, булькающей на огне. Никаким конкретным кушаньем от Риса не пахло, но губы у него хранили напоминание обо всем добром и хорошем, что дарит чувство спокойствия, сытости, счастья.
Я неосторожно подняла руки обнять его, но вызванная движением боль ослабела и растворилась от ощущения его тела. Он все же отстранился, а я цеплялась за него, желая удержать этот вкус. Я открыла глаза.
Рис моргал здоровым глазом. Три круга – ярко-голубой, бледно-голубой и васильковый – снова смотрели на меня. Я засмеялась и заплакала одновременно, глядя на него в онемелом восторге.
- Благодарение Богине, – прошептал он так тихо, что вряд ли кто-то еще его услышал.
- Благодарение Консорту, – шепнула я в ответ, тоже ему одному.
Он улыбнулся, и у меня внутри что-то отпустило, ушло напряжение, о котором я и сама не знала. Если Рис может так улыбаться – все будет хорошо.
Рис поднялся, и я взяла за руку Дойля. Я хотела, чтобы следующим был он, потому что не знала, сколько еще со мной останется благословение. Он помотал головой, и я открыла рот запротестовать, но появился Мистраль с Онилвином на руках. Я знала, что Мистраль недолюбливал Онилвина, но сейчас стражей объединяло что-то выше обычной дружбы или вражды. Голова Онилвина висела под странным углом, державшие ее мышцы были перерезаны. В глубине жуткой раны на месте горла виднелся позвоночник, одежду спереди залила кровь, окрасив в сине-фиолетовый цвет. Кожа цвета пшеничных ростков побледнела до болезненной зелени, и только широко раскрытые золотисто-зеленые глаза еще жили у него на лице. Андис так распорола ему горло, что воздух шипел и булькал в разорванной трахее. Если б он был человеком, все дыхательные пути были бы нарушены, но он человеком не был, а потому дышал и жил, но сможет ли он залечить такую страшную рану – зависело от того, сколько еще осталось у него магической силы. В давние времена нас благословили сами боги, мы, как святые, могли прирастить даже отрубленную голову, но было это слишком давно. Теперь не все сумеют залечить такую рану.
Была реальная возможность, что Онилвин протянет еще сколько-то дней, но все-таки умрет. Мне не слишком хотелось тратить на него благословение Бога, но у меня не хватило сердца от него отвернуться. Все же он был из моих людей. И рисковал собой, чтобы спасти остальных.
Я встретилась взглядом с Дойлем и выпустила его руку. Медленно, нехотя… Но он был прав. Его рана не была смертельной, он бы ее залечил. Онилвин – не обязательно.
Мистраль осторожно опустился на колени на залитый кровью пол и попытался уложить Онилвина рядом со мной. Но кровь попала ему в трахею, и он закашлялся, мучительно пытаясь прочистить горло с помощью одних только мышц живота и груди. Жуткий мокрый кашель сотряс его, потом из шеи вылетел кровавый сгусток, и он смог вздохнуть – чуть-чуть глотнуть воздуха. Видно, он боялся, что в горло снова попадет кровь.
Да поможет нам Богиня…
- Наверное, на спине ему неудобно, – сказал Мистраль. Он пытался говорить спокойно, но не смог. Он злился, и я не могла его винить.
- Подожди. – Я попыталась сесть, но от боли у меня перехватило дыхание, и я упала назад на кровавый пол. Я подождала, пока боль поутихнет, и сказала: – Китто, помоги мне приподняться.
Китто вопросительно посмотрел на Дойля и, получив утвердительный кивок, потянулся ко мне, но Гален его опередил.
- Давай я, Китто. Она меня вылечила, я ей помогу.
Китто кивнул и дал ему место.
Гален осторожно уложил меня головой и плечами себе на колени. Больно не было, ну, не слишком больно.
- Еще повыше, – попросила я.
Он сделал, как я просила, и даже на Дойля не взглянул. Я почти уже села, полностью опираясь на Галена, когда появилась боль, будто ножом резанули – но теперь нож был довольно тупой, я могла это вынести.
- Все, вот так.
Гален подо мной застыл неподвижно.
- Погодите! – Голос был женский, так что должен был принадлежать королеве – но совсем не был похож на ее голос. – Погодите, – повторил голос, и в этом слове звучало страдание.
После того, что она сделала со стражами, со мной – вряд ли кто-то из нас обязан был к ней прислушиваться, и все же мы послушались. Нам надо было ее проклинать, а мы не сказали ни слова. Мы замерли, дожидаясь, пока она проползет через всю комнату.
Мистраль шагнул назад, как раз так, чтобы мне стало видно. По полу шла широкая красная полоса, словно там тащили кого-то истекающего кровью. Кровавая дорожка кончалась у ног королевы. Она сидела, привалившись к стене. На колени себе она взгромоздила Эамона, и я никогда раньше не замечала, какой он большой – а может, это она теперь казалась маленькой, по контрасту с широкоплечим стражем. Рост у нее был не маленький, и сама она всегда была такой внушительной, что занимала больше пространства чем положено – но сейчас она сидела с Эамоном на коленях, сжимая рукой голую окровавленную ногу Тайлера, и казалась маленькой.
Но сама она вылечилась. Рана на горле у нее была почти такая же, как у Онилвина – но страж лежал едва дыша, а у нее на белой шее виднелся только разрез шириной в ладонь, и он затягивался прямо на глазах. Не то чтобы это было сразу заметно, нет, скорее как наблюдать за распускающимся бутоном. Знаешь, что вот он открывается, но глазом уследить не можешь. Она была наша королева, а значит, сила сидхе проявлялась в ней ярче, чем в любом из нас.
Я взглянула на Онилвина, гигантской сломанной куклой поникшего на руках у Мистраля, и опять на королеву с почти зажившим горлом. И мне стало жарко от гнева. Если Адайр сказал правду, она столетиями издевалась над своими стражами. Как она может так мало ценить такой дар?
- Погодите, – повторила она, и я заметила у нее на глазах то, чего никак не ожидала увидеть. Слезы. Королева плакала!
- Вылечи сначала Эамона. И Тайлера.
Мы все на нее уставились. Я вообще-то думала, она попросит вылечить себя. Королева не раздает магию, она ее накапливает. Таранис, король Благого двора, вел себя точно так же. Словно оба они боялись, что магия в один ужасный день кончится, а править без нее нельзя.
Я хотела уже сказать «Нет», но Аматеон успел раньше:
- Да, Ваше Величество. – Голос у него был усталый и, кажется, в нем звучало горе. Он дотащился до места на полпути между двумя группами – королевой с ее пострадавшими любовниками, и мной с моими. Если придираться, то Онилвин и Мистраль, вообще-то, моими любовниками не были, но почему-то очень ясно чувствовалось, что все на моей стороне комнаты находятся в оппозиции к королеве.
Аматеон придерживал раненную королевой руку. Плащ на спине у него пропитался кровью и лип к телу как вторая кожа.
- Поднесите принцессу, – сказал он.
- Ее нельзя передвигать, – ответил Гален.
- Мы должны повиноваться королеве, – сказал Аматеон. – Принесите принцессу.
Наверное, он слишком измучился, чтобы хорошо управлять лицом, потому что в лепестковых глазах горел ясный, глубокий гнев. Но после шоу, только что устроенного королевой, не один только страх лишиться остатков своих прекрасных волос подсказывал ему повиноваться ей без рассуждений.
- Мерри слишком больно двигаться, – повторил Гален.
- Можно поднести Эамона к принцессе. – Голос Мороза не выражал никаких эмоций, на лице застыла надменная маска.
- Нет, – сказала королева.
Гален склонился ко мне.
- Ни за что, – прошептал он.
Рис посмотрел на королеву новообретенным глазом:
- Мерри нужен целитель, прежде чем двигаться с места.
- Знаю, – сказала королева с первыми нотками злости в голосе. Старое высунуло уродливую голову.
Гален нагнулся еще, перекрыв мне вид:
- Я не дам ей опять причинить тебе зло.
Он слишком низко наклонился, чтобы я видела его глаза. Мне пришлось удовлетвориться гладкостью его щеки, водопадом волос.
- Не делай глупостей, Гален, пожалуйста.
- Могу ли я чем-то помочь, моя королева? – это был Мистраль.
Гален выпрямился, и мне опять стало видно. Королева, почти былинка рядом с Эамоном, стояла и держала его на руках. Даже раненая, она запросто его несла, хотя он весил раза в два больше ее. Роста и длины рук ей хватало. Она была сидхе, а значит, могла выжать на руках небольшую легковушку. Но застыли мы, уставившись на нее, потому, что она вообще пожелала его нести.
Она сказала, ни на кого не глядя:
- Возьмите Тайлера, только осторожно, и принесите его.
Андис несла ко мне Эамона и плакала. Был бы это кто угодно другой, я бы сказала, что она горюет.
Она опустилась на колени, покачнувшись, и выдавила улыбку:
- Ты меня порезала, племянница, и очень неплохо порезала.
Я сочла это комплиментом, как и следовало.
- Спасибо.
Она прижимала Эамона к груди.
- Вылечи его для меня, Мередит.
Тело Эамона сплошь покрывали колотые раны, грудь была похожа на сырую отбивную. Сердце, должно быть, десяток раз пробито – но он был сидхе, и бедное его сердце билось даже пробитое. На груди у него сантиметра целой кожи не осталось, он словно в кровавую рубаху был завернут.
Она вздохнула, едва ли не всхлипнула.
- Я пила вино с Нулин, а потом она ушла, а я сошла с ума.
Я с трудом удержала спокойствие, потому что Нулин входила в число стражниц Селя. Обвинить члена гвардии Селя в отравлении – все равно что обвинить самого принца. Они шагу не ступали без его приказа из страха наказания. Если Андис называть садисткой, то для Селя надо выдумывать новое слово. Ни одна из стражниц не рискнула бы вызвать его неудовольствие. Никто из них не посмел бы дать королеве яд без согласия Селя – или хотя бы уверенности, что оно получено. Неужели он смог отдать приказ прямо из темницы?
Дойль медленно выговорил раненным ртом:
- Я не чую яда.
- Твой нос на многое способен, Мрак, – с намеком сказала Андис.
Он наклонился к ее лицу, медленно, преодолевая боль, и понюхал воздух в дюйме над кожей.
- Колдовство, – прошептал он. Очень осторожно он лизнул ее в щеку, но ему стало больно, похоже. Он отдернулся. – Кровожадность.
Она кивнула.
- Если чары были в вине, почему Нулин нет здесь – искромсанной или кромсающей? – спросил Аматеон.
- Она воплощение весны и света. В ней нет кровожадности, к которой можно воззвать, – ответила Андис. Королева посмотрела на меня, и трижды серые глаза были полны печали, на которую я не считала ее способной. – Они все рассчитали. Очень умно.
Она сказала «Они». Заполнила ли она логический разрыв до Селя? Или, как всегда, нашла способ его оправдать?
- Я веками не испытывала такого упоения боем. Это так хорошо было! С каждой раной, с каждым ударом жажда крови росла. Я совсем забыла, как потрясающе прекрасно убивать – без особой цели, не ради сведений, не ради устрашения, просто из любви к убийству. Тот, кто навел чары, отлично меня знал. – Андис протянула ко мне окровавленную руку: – Исцели моих Воронов, а я уничтожу Нулин.
- Только Нулин… – протянула я.
- Я уничтожу ту, кто на меня покусилась. – Голос у нее был тверд, но в глазах читалась тревога. Она знала, на что я намекаю. – Исцели моих Воронов, Мередит.
Она тронула меня за руку, и прикосновение отдалось по мне эхом. Магия, помещенная в меня Богом, зазвенела огромным колоколом. Андис это явно ощутила, потому что уставилась на меня большими глазами.
- Что это? – прошептал Гален.
- Зов Бога, – выговорил Дойль искромсанными губами.
Голос сказал мне: «От головы и доброе, и злое». И я поняла, или решила, что поняла. Неблагие перестали рожать детей, потому что Андис не могла их рожать. Наша магия слабела потому, что слабела магия Андис. Она наша королева, наша голова.
Я взглянула в ее потрясенное лицо и сказала то, что приходилось говорить:
- Иди в мои объятия, тетя.
Она наклонилась ко мне почти нехотя, словно так же была захвачена магией, как и я. Она была мне тетей, сестрой моего отца, и знала меня с самого рождения, но за все эти годы ни разу не поцеловала.
Губы ее были словно нежный плод, сочный и спелый под тонкой кожицей. Аромат спелых слив переполнил мои чувства, словно я впитывала его прямо из воздуха или пила с ее губ. Я прижалась к ней ртом и открыла его, словно чтобы укусить спелый плод ее губ.
Ее сладость перемешалась с магией, пробудила ее, и магия жаром поднялась во мне и полилась по коже обжигающими искрами. Жар растаял в медовой сладости губ, и мне казалось, будто летнее солнце ласкает плотную, сияющую кожицу слив, обременивших ветки деревьев. Летний зной льнул к нашей коже, напитывал мир одуряющим ароматом плодов, таких спелых, таких тяжелых, что шелковистая кожица вот-вот готова лопнуть, готова выставить мясистую сладость под ласку солнца и сонное гудение пчел. Плодов в пору совершенной зрелости, миг абсолютного совершенства. Еще минута – и они посыплются с веток, минутой раньше – и они не будут сладчайшими плодами, когда-либо попадавшими в смертный рот.
Я очнулась в ту же секунду. Открыла глаза и увидела Андис – будто серебряный сон, – она сияла так ярко, что по всей комнате разбежались тени. И я поняла, что тени бегут не только от нее. Моя кожа и раньше сияла порой как полная луна, но такого я никогда еще не видела. Словно из меня лился ярчайший свет магниевой вспышки. Пламя настолько чистое и яркое, что можно ослепнуть, если задержать на нем взгляд.
Мы с Андис были как двойная звезда – белая и серебряная, обе ослепительно яркие. Но мне сияние смотреть не мешало, не жгло мне глаза. Ее лицо словно плыло в свете, глаза закрыты. Мне пришлось чуть податься назад, чтобы увидеть ее губы, словно вырезанные из граната и оправленные в холодный серебряный огонь.
Она моргнула и открыла глаза – медленно, словно просыпаясь. Серый вихрь тут же рванулся из них наружу, будто дыхание дракона – мягкое и вязкое как туман. В тумане пряталось что-то, что-то, чего я не хотела видеть. У меня волоски на теле встали дыбом от близости полускрытых образов, кожа пошла мурашками от этих уплывающих теней. Горло сдавило страхом, и я вдруг поняла, что мы обе стоим на коленях. Больше никого я не видела сквозь туман ее глаз. Я держала ее в объятиях, и ее глаза источали туман в двойное сияние нашей магии.
Туман пахнул влагой и дождем, но сквозь него я все равно различала запах плодов, зрелых, ждущих. Готовых предложить свою сладость в тот дивный миг, когда мир, затаив дыхание, ждет руки, что коснется этой совершенной женщины, этого несравненного дара, и воздаст должное ее красоте. Я понимала теперь, что мной правит Бог, что это Его мысли. Но сквозь заполнявшую меня силу Бога она была прекрасна. Волосы как вороново крыло, глаза – туман и тени, кожа из звездного света и сияния луны, губы – как кровь из глубины сердца. Ее красота ужасала, она хватала за живое и вызывала боль в сердце. И еще я понимала, что будь моя магия иной, на ветках того дерева висели бы другие плоды, и я была счастлива, что во мне течет и Благая кровь.
Бог овладел моей волей, и я снова вернулась в миг, когда даже вздох может все испортить, и позволено только одно. Почтить предложенный дар.
Я поцеловала гранатовые губы, обнаружив, что мои собственные похожи сейчас на темно-алые рубины. Словно две драгоценности слились воедино. Руки мои взяли ее лицо – ее косточки были такие нежные и хрупкие под моими пальцами. У меня руки меньше, чем у Андис, я это помнила, но сейчас они были достаточно велики, чтобы нежно обнять ее лицо. Я стала в этот миг солнцем – всем, что только есть в мире мужского, самым лучшим, что вкладывается в слово «мужчина», Летним Королем, Хозяином Леса во всей его высокой доблести. Я поцеловала ее так, как нужно целовать, нежно и твердо, сжимая в ладонях больших, чем мои, обнимая с силой большей, чем ее собственная, и оттого только нежнее и заботливей. Я целовала ее так, словно она может разбиться от прикосновения. А потом она прижалась плотней, ее магия полилась мне в губы и поцелуй стал совсем не таким осторожным, более уверенным. И на зов ее губ, на приглашение нетерпеливых ее рук у меня на теле магия Леса рванулась в нее, пронзила ее. Она оторвалась от меня и вскрикнула.
Наши силы пролились друг в друга и несколько сияющих секунд серебряный и белый свет смешивались, пока не стали одним огнем. Передо мной сияло не ее лицо. Это лицо было юное, с копной каштановых волос и смеющимися глазами – только оно тут же сменилось рыжеволосым и зеленоглазым, а потом с волосами белыми как хлопок и почти такой же белой кожей. Женщина за женщиной скользили у меня перед глазами, и я чувствовала, что меняюсь и сама. Выше ростом, ниже, шире в плечах, с бородой, темноволосый, белокожий, темнокожий. Я была множеством мужчин, всеми мужчинами, вообще не была мужчиной. Я была Летним Королем и существовала всегда. И женщина передо мной была моя невеста, и всегда была ею. Вечный танец.
Первым напоминанием об этом мире, а не о том, стала боль в коленках. Я стояла на каменном полу. Второе, что я поняла – меня обнимает женщина, гладит по волосам. Она прижимала меня так крепко, что я чувствовала у груди ее груди, поменьше моих.
Андис улыбалась мне. Она казалась моложе, хоть я и понимала, что дело не в возрасте. Глаза у нее ярко горели, и вишневые губы улыбались мне сверху, потому что на коленях она все равно была выше, чем я.
- Ты теперь здорова? – спросила она.
Как только она спросила, я поняла, что совсем забыла о боли – но я все же набрала воздуху проверить и почувствовала себя… отлично. Нет, даже еще лучше.
- Да, – сказала я.
Улыбка ее растянулась чуть не до ушей. Андис не улыбается так широко.
- Погляди, что натворила наша магия. – Она махнула рукой вокруг. Онилвин стоял на коленях со слегка затуманенным взором, но горло у него было совершенно целое. Эамон сидел, и в груди у него не было никаких ран. Дойль повернул ко мне прекрасное лицо и уважительно кивнул, скорее даже поклонился.
- Они все здоровы.
Тайлер, человек, которого она едва не убила, смеялся и плакал, стоя рядом с Мистралем. Наверное, он за всех сказал, когда произнес сквозь истерический смех:
- Это было невероятно, просто потрясающе. Словно быть светом.
Я снова посмотрела на Андис. В глазах у нее появилось расчетливое, внушающее тревогу выражение, и еще что-то непонятное было. Новое. До меня дошло, что она так и держит меня в объятиях. Я попыталась отодвинуться, но она не пустила. Мною больше не владел Бог. Мне нечего было ей противопоставить – ни в физической, ни в какой иной силе.
Она улыбнулась мне так, как прежде улыбались только любовники, и у меня мурашки по спине побежали от этой улыбки.
- Была бы ты мужчиной, я бы тебя за это допустила в мою постель.
Я не знала, что на это сказать, но отвечать было нужно.
- Благодарю за комплимент, тетя Андис.
Она склонила голову набок, как ястреб, выслеживающий мышку.
- Могла бы и не напоминать о наших родственных связях, это тебя все равно не спасет. Как это в обычае у богов, мы нередко женимся на родственниках, или трахаемся с ними.
Тут она засмеялась, и смех звучал много приятней, чем я когда-либо у нее слышала – просто обычная ирония.
- Ну и вид у тебя! – И она рассмеялась снова и отпустила меня.
Она встала и выпрямилась, и даже от этого простого движения у меня кожу закололо магией.
- Мне настолько лучше!
Она посмотрела на меня и подала мне руку. Я взяла ее и поднялась на ноги. Она держала мою руку обеими своими и очень серьезно на меня глядела.
- Пойдем, Мередит, пойдем и убьем изменницу, попытавшуюся околдовать королеву. Дойль говорит, что нам надо найти и убийцу, покушавшегося на тебя.
Я задумалась, сколько же я пробыла без сознания. А вслух сказала только:
- Как пожелает моя королева.
Она вдруг грубо притянула меня к себе, заломив мне руку за спину.
- Я благодарна тебе, Мередит, очень благодарна за этот магический дар, но не ошибись. Если мне покажется, что я смогу вернуть эту магию, взяв тебя в постель, я так и сделаю. Если я решу, что смогу возродить магию двора, послав тебя в объятия к кому угодно – я тебя пошлю. Ты все понимаешь?
Я сглотнула и сделала глубокий вдох, прежде чем ответить:
- Да, тетя Андис.
- Тогда поцелуй свою тетушку.
И что мне было делать? Я прикоснулась губами к ее губам, а она продела руку мне под локоть и потрепала меня по руке, словно мы были лучшими подружками.
- Идем, Мередит, прикончим наших врагов.
Я бы с гораздо большей радостью проводила ее в тронный зал, если бы мы шли порознь. Она меня всю дорогу поглаживала – не как любовника, а скорее как собачку. Существо, которое приятно гладить, и «нет» оно никогда не скажет.
Tags: sbm
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments