Блошиный рынок

Покров Богородицы.

2008-10-14T11:19:59Z

Ну вот и снова четырнадцатое октября.

Это старый король пишет в своем дневнике "четырнадцатого июля ничего" (точность вежливость королей), а четырнадцатого октября - родилась ты.
Анна. Имя, которое можно прочесть как угодно - слева направо и справа налево, колечко мое.

"Ты моя колясочка, а я твой битюг..."

И над Москвой сегодня зримо, рядом, над головами Покров Богородицы. Белый, лиственный, пасмурный, каштановый, кленовый с косым над жестяными крышами дождем.

Мы вместе пережили многое и многих, мы увидим еще многое впереди.

Ты знаешь, я - трепач, шулер, пересмешник. Но вот как раз сегодня так ничего и не могу тебе пУтного сказать, слова расползлись, как мураши, как октябрьские капли по запотевшему стеклу.

Просто - как говорили древние римляне, старинная формула брака "Где ты Гай, там я твоя Гайя. Где я Гай, там ты моя Гайя"

Я просто тебя...

"Не надо. Я понял!" (с)

Благодарности участникам "Чаепития"

2008-10-13T09:28:59Z

Огромное искреннее спасибо всем, кто пришел. Если честно, то я здОрово боялся за то, как все пройдет, но, по словам моего друга "пространство раздвинули", и доброжелательная интересная атмосфера вечера - это на две трети заслуга зрителей.

Очень благодарен всем за внимание и помощь. Удивительно много новых лиц - с которыми наконец-то развиртуализировались, на самом деле если в одном месте собирается столько хороших людей - это счастье.

Отдельное спасибо Миранде lihomir и ее ассистентке, которые в условиях вавилонского столпотворения вели видеосъемку.

К сожалению, все воскресение мы с Анной провалялись больные - она сильно температурит, да и я простужен, и я не смог вывесить этот текст "по горячим следам", но надеюсь не поздно.

И еще раз прошу прощения за несколько безалаберную атмосферу вечера, хотя судя по "шибавшей" от зрителей светлой энергетике - кажется, все прошло хорошо.

Надеюсь, что еще к середине декабря попробуем провести нечто подобное, но уже в чуть иной тональности, с более продуманной программой.

Еще раз спасибо всем.

Искренне Ваш

Мартовский Шляпник.

Безумное чаепитие (анонс камерного литературного вечера)

2008-10-07T12:28:18Z

11 октября, в субботу, состоится домашний литературный вечер-дуэт.

Аше Гарридо garrido_a и Феликс Максимов felix___ глаголомъ жгутъ.

Битва нанайских мальчиков, ловкость рук и никакого мошенничества, если кит на слона налезет, кто кого сборет (смертельный номер) зажигание серных спичек, пресненское вуду - явление духов Куршской Косы и чтение вслух по складам стихов и прозы.

Сбор гостей от 19.00 начало вечера в 19.30,после 19.30 телефон отключается, двери закрываются, опоздавшие - звоните заранее. Прием зрительских заявок до полуночи пятницы.

Желающие посетить вечер, отписывайтесь в комментариях.
Вечер-новоселье Аше Гарридо, который увеличил население Нижней Пресни на одного замечательного человека. Попомните мое слово - на этом доме, если его не снесет бульдозером мэр лужков, еще повесят мамориальную доску "здесь жили-пили..." и в тот же день на нашей улице перевернется самосвал с мятными пряниками, которых хватит на всех.
На столе будет присутствовать шляпа для дензнаков.
"Лучше писать и читать книги, чем грабить и убивать".

В квартире две кошки (одна одноглазая и в глубоком маразме) и шебутная, но добрая собака-бульдог, зализывает до смерти и корчит моськи (это - аллергикам)
Дом старый, довоенный, последний ремонт был в 1953 году, бездна колорита, разруха в сортирах и в головах, курить можно и нужно где угодно.
С посадочными местами напряженка - система дастарханная. Приносите подушки, табуретки и коврики.
Приветствуется нечто к чаю и сам чай.

адрес: метро улица 1905 года, проезд любыми маршрутками и любым транспортом (автобус 12, троллейбус 18, 54) маршрутки любые до остановки улица Анны Северьяновой, улица Анны Северьяновой д1\14 кв 16, код - 16к2379, второй подъезд, второй этаж. Телефон - 256-23-55.

Где карта, Билли? Вот - карта: http://maps.yandex.ru/map.xml?mapID=2000&mapX=4180377&mapY=7474790&descx=4180377&descy=7474790&scale=10&text=%D0%A0%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F%2C%20%D0%9C%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B2%D0%B0%2C%20%D1%83%D0%BB%D0%B8%D1%86%D0%B0%20%D0%90%D0%BD%D0%BD%D1%8B%20%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B5%D1%80%D1%8C%D1%8F%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D0%B9%2C%201%2F14

Сцена на балконе.

2008-10-06T14:18:10Z

За годы неширокая улица наша, бывшие "Новые дома", она же "Третья Звенигородская", она же Анны Северьяновой превратилась в плотную аллею - ясени плотно переплелись кронами, и летом получается такой прохладный "шатер-галерея", а в октябре - ровное скифское золото и в просветах космы пасмурного неба.

Выгуливаю бульдога, иду себе к ларьку на остановке. Булька как всегда разлаписто идет сразу во всех направлениях, потому что лапы у него четыре и сторон света тоже четыре, так и мотаюсь на поводке бессловестным довеском. Пришло неурочное тепло, поэтому на мне только штаны-кишки, джемпер, пиджак покроя "мышиный жеребчик" и кепка в клеточку - из гардеробчика Коровьева.

Наблюдаю уличную сценку:

Второй этаж горчичной довоенной пятиэтажки. На балконе стоит дебелая девочка лет двенадцати в кошмарно розовых штанцах, пижамной сорочке и шлепанцах, две темные косички на затылке. Она не полная, но еще нескладная, этакий полуподросток "щенок о пяти ног".

Под балконом изо всех сил выделывается и ведет "светские беседы" мальчонка, болезненно щуплый, с пажеской светло-русой прической, на затылке удлиненные "локоны", мальчику лет десять - одиннадцать на вид, горбом на нем школьный пиджачок.Он то подпирает щеку кулаком, то ухарским жестом ставит ногу на поребрик, то откидывает назад челку.

Девочка с балкона, торжествующим тоном:

- А у меня колени не сгибаются, когда я трогаю пальцами тапки. Потому что я танцую. А ты умеешь танцевать чечетку?

И немедленно демонстрирует, как она умеет не сгибаться.

Мальчик, явно задетый за живое, лихо скидывает пиджачок на ограду и начинает отчубучивать ногами в пыли вензеля, совершенно влюбленно глядя на небесную виз-а-ви.

Я прохожу мимо, девочка делает вид, что смотрит не на чечеточника, а на мою собаку и начинает томно жеманиться

- Какой смешной песик! Как я люблю такую породу! А у тебя нет бульдога и кепки.

Мальчик останавливается, меряет меня взглядом снизу вверх с ног до головы - и видно, что у него нет бульдога, кепки, палки для ходьбы, увеличенной печени, цигарки в зубах, тридцати двух лет и залысин. Нет у него этих сокровищ совсем. О, как она права!

Нахмурясь, мальчик с достоинством надевает пиджак и, веско рубанув воздух краешком ладони, говорит вверх:

- У меня все будет!

Дальше я прошел, но видимо сцена на балконе развивалась и далее не менее бурно.

С отдаленным удивлением понял что октябрь напал на золотую жилу и окончательно вступил на царство свое.
И увидел, что это хорошо.

Трамвайный круг и темные дворы.

2008-10-02T17:36:33Z

в тексте использованы картины художника Дмитрия Егоровского.

http://oldcity-art.ru/gallery/dima

Рано стемнело. Вроде "за бортом" потеплело, листопад, днем плюс пятнадцать, ночью шесть-восемь, полубархатный сезон, по такому случаю короеды в котельной отключили отопление - погрелись, тютьки, и хватит с вас. Спасаюсь чаем с коньяком.
Лезут всякие мысли, воспоминания, ложные ощущения - парастезии.

Ну и пусть лезут. Потрясающее ощущение "никому-не-обязанности".

Года два назад я помещал в дневнике эти записи, сегодня вспомнил, свел в один текст, пусть будет.

Есть дети, которые в темноте испытывают иррациональный страх, все эти "бабаи", "буки", "бугимены", да мало ли как зовут "того-кто-сидит-в-шкафу". Да и не в шкафу он может сидеть, а под кроватью или в туалете.

С детьми-то все куда как ясно, вырастет - забудет, но бывает так, что старики впадают в "детство". Это не обычная рамолия, когда старик просто ходит под себя или забывает выключить газ - а почти детские реакции - обидчивость, восприимчивость, интересно, возвращается ли к ним давний страх перед "тем-кто-сидит-в-шкафу"?

Боятся ли темноты старики, именно так, безрассудно, опасаясь не обычных грабителей, а неведому зверушку, злого чертика из коробки, серенького волчка?

Помню семнадцать лет назад, когда уходила моя бабка, последние дни она провела в бреду, уже не узнавая родных, ходивших за ней.
Она называла неизвестные мне имена, ласкательные прозвища, внятно и связно беседовала, делая паузы, там, где воображаемый "собеседник" отвечал, справлялась об их здоровье, продолжала какие-то уже неизвестные мне разговоры, оборванные на полуслове лет тридцать тому назад.

Кое-какие имена опознала мать - деда моего, который умер за много лет до моего рождения, прабабку, бабушкиных сестер, тех, что "пришли" напоследок, не знала уже и мама.

Вереница людей шла мимо бабкиной кровати - под конец это были уже невесомые друзья и подружки бабкиного детства, а они все шли и шли мимо, смеясь и сменяя друг друга, по мерцающей лестнице - из 1915 в 1991 год.

Школьные учителя, знакомый продавец из керосиновой лавки, дворник, какой-то железнодорожный инженер, учившийся в Ковно, Алексей? Александр? Воротник - стойка, тужурка чертовой кожи, выбритые виски, темные брови скобочками, шрам на левой скуле, он был так плотен, почти осязаем в ее бреду, что уходя, "оставил" по себе запах папирос "Флора", хотя я понятия не имею были ли такие папиросы, и уж точно не знаю, как они пахли - махрушка, вишневый лист?

Дедушка Матвей - так странно было говорить "дедушка моей бабки", чья-то жена Надежда, конечно - креп-де-шин, конечно выщипанные брови и шляпка-каскетка, конечно замшевые туфли, которые не подошли, даже старик-переплетчик, который умер еще до Второй Мировой войны, он тоже пришел, всплыл, колеблясь, как переводная картинка, и запах "Флоры" сменился карамельным ароматом киевской помадки, горячим клейстером.

Я узнал, что переплетчик занимался реставрацией старинного фарфора - склеивал, подновлял стертую роспись, стягивал металлическими клепками, бабка заговорила о салатнице, у которой отбилась крышка - шарик с тремя фигурками слонов под ним и мертвый переплетчик обещал, что конечно же все исправит, пара пустяков, Валентина Дмитриевна, на днях зайду, занесу...

Какая крышка-пупочка, какие фарфоровые слоники - их давно уже выбросили, перемололи на фарфоровый бой, распылили на атомы, они не удержали свой дурацкий шарик, шарик ушел у нас из-под ног, теперь нужны настоящие взрослые вещи - кислород, камфара, ритуальные услуги...

Но переплетчик обещал, что все сделает к пятнице.

Разбитые слоники и шарик будут, как новые. Гости не заметят, что было разбито и склеено вновь. А сейчас он торопится, и вынужден попрощаться. И верно, ему нельзя было задерживаться у бабкиной кровати, ему уже дышала в спину незнакомая женщина Ниночка.

И была у этой Ниночки собачка Джулька и рак молочной железы, а мужа у Ниночки не было, и бабка сочувствовала Ниночке и гладила невидимую собаку Джульку и спрашивала, какая на улице погода, какая там могла быть погода в 1929 году?

Ведь бабка должна идти гулять.

А вдруг снаружи августовское капризное серопогодие и накрапывает дождик, и бабка простудится. Мертвая Ниночка шуршала над бабкиным изголовьем, как черная скомканная газета.

Я сидел на стуле рядом и не знал, что мне делать. Мне было пятнадцать лет и я впервые видел смерть так близко. Поэтому просто не мешал, механически выполняя то, что должен делать санитар, когда приходила нужда.

Когда я кормил бабку кефиром из чайника-поилки, она улыбнулась и протянула кому-то за моей спиной руку, осторожно погладила незримого посетителя по щеке. Им было хорошо вместе.

В тот год я начал курить.
Бабку схоронили третьего августа.
Не из холодного интереса задаю себе этот вопрос, с каким-то тоскливым упорством он возвращается вновь и вновь, и я не мог найти на него ответа, потому что рядом со мной нет теперь ни стариков, ни детей.

В открытое окно кабинета вошел и стоит почти осязаемый бездомный запах черной влаги из водостоков, газонного торфа, тополиных оржавленных листьев и расклеванной воробьями рябины.

Вспомнилась и другая история.

Не помню, кто из ученых дам XVIII века сказал "Я не верю в привидения, но я их боюсь".

Не могу сказать даже, что боюсь. Мою веру уравновешивают здоровые ирония и скепсис.

Я никогда не видел электричества, но если я возьмусь за оголенный провод, скорее всего, меня шарахнет током.

Я знаю, что в жизни нужно выполнять определенные правила.

Например не переходить дорогу на красный свет. Не лезть поперек батьки в пекло. Не пить из бутылочки с надписью "яд", потому что рано или поздно почувствуешь недомогание.

Не ходить ночью на болота, когда силы зла властвуют безраздельно. (ууууу- издалека поддакнула собака Баскервилей).

Не обижать женщин, стариков и мертвецов. О мертвых хорошо или ничего.

Не гуляйте, мальчики, по чужим костям, собственных костей не соберете. (с)Юнна Мориц.

Мне было лет одиннадцать, а значит 1987 год, по нашей улице еще ходил 23 трамвай. В сторону прудов от метро, мимо детской девятой больницы.

Там еще стояла старая желтая школа, потом техникум, ее сейчас снесли. Около школы был трамвайный "круг", очень удобно, даже если я по рассеянности проезжал свою остановку, то трамвай просто делал свой круг и через две остановки подвозил меня почти до дома.

Была осень, дело к ноябрю шло, подробностей не помню. Я возвращался из школы поздно, был занят в школьном театральном кружке, мы ставили "Маленького Принца", я играл Лиса.

Помню что мне все время хотелось спать и под мерную качку трамвая я дремал, расплющив щеку о вагонное стекло. За окном маячили желтушные икринки фонарей, четвертки окон, слабый свет проваливался в сырые дворы и пустырь за метизным заводом.

Я проспал свою остановку и очнулся только у детской больницы. Я был спокоен, вот сейчас трамвай сделает круг и привезет меня домой. Нельзя ли у трамвала вокзай остановить, а с платформы говорят: Это город....

Вагоновожатый объявил: Конечная. Просьба освободить вагон"

Мне было сонно и спокойно.

В вагоне я был один. И зачем-то взял и вылез на кругу.

Я никогда так не делал, а в тот вечер сделал.

Школьную сумку я тащил за собой на лямке.

Трамвай накренился на повороте, обдал меня оконным светом и уехал сквозь фонарную морось. Нужно ждать следующего. От дальнего, заречного пивзавода тянуло горелой бородинской корочкой- я знал, что так пахнет солод.
Сильно несло прелыми листьями.

Я пошел на остановку - еще такие стеклянные советские клетушки с внутренними неудобными скамейками.

Октябрьский темный человек сидел на этой самой скамейке. Он был одет в черное пальто - или коричневое, драповое, в середине осени вечером все черное и земля и небо и забор завода - мокрый от дождя и плети кустарников.

Лицо человека больше всего напоминало то, что позже я увидел на обложке альбома нелюбимой группы "АукцЫон" - "Бодун".

Только не такое детское и без пионерской челки.

Я так и не понял, мужчина это был или женщина. Глаза у него были закрыты, на губах маслянисто растеклась улыбка, как будто он (она, оно) ждал и предвкушал ожиданное.

Из под опухших век текли две прямые струйки - они были совсем черные. Я не знаю, что это было, но пахло от него не бомжовым потом, не перегаром, не листьями, а как от мазута или строительного вара в жаркий день.

Струйки скрещивались в один ручеек под подбородком- и уже застыли печеночной сосулькой. Кровь так не течет. Действительно - как мазут или расплавленный темный шоколад.

Я сразу подумал, что если все таки это - кровь, значит передо мной больной или избитый человек. Меня учили в таких случаях не бежать, а спросить не нужна ли помощь.

В голове завертелось пресловутое "скорая. Звоните 03" И телефонная будка была рядом - позвонить 01,02, 03 можно было и без двухкопеечной монетки.
Я не успел рта раскрыть, как он, не меняя ни позы, ни выражения лица сказал каким-то осклизлым птичьим голосом:

- Скорой не надо. Иди сюда, Феликс. Иди скорей ко мне.

Я шарахнулся, хоть он не двигался, только все сочилось у него из сомкнутых глаз.

Попятился.

Потом я побежал, оглядываясь, как собака. Так вот. Там было открытое место. Незаметно спрятаться некуда. Так вот через пять секунд как я побежал, его на скамейке не было. И в доме напротив не горело ни одно окно, хотя только только наступил вечер, ну сколько времени, октябрь, то ли восемь, то ли полдевятого.

Я бежал домой, осень, асфальты, палисады провоняли густым сырым мясом и мазутом.

Сывороткой времени.

Помню, что мне не было страшно, было какое-то дикое ощущение, что все делаю правильно, надо петлять по дворам, надо считать про себя до ста двадцати семи, и ни в коем случае не помнить, как тебя зовут. И никогда не проезжать свою остановку.

С места не двигаться, когда вагоновожатый говорит в хрипатый микрофон "Конечная", тем более на кругу.
Мне было интересно.

Помню что на его пальто были скучные, как алюминиевые ложки в столовой, круглые пуговицы.

Только у своего подъезда я понял, что он окликнул меня по имени.

Да, ладно. Я все понимаю, не маленький. Да, конечно, есть десять тысяч реальных объяснений.
Больной. Пьяный. Эксцентрик.

Я не буду тешить самолюбие атеистов-реалистов-марксистов- материалистов. Они его потешат сами, без моей маломощной помощи.

Только мне иногда кажется что кожей, волосками на этой самой гусиной коже я знаю правду.

"Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон."

http://slova.org.ru/gumilev/zabludivshijsjatramvaj/

Этот клеклый птичий голосок: Иди скорей ко мне" - со слюнявым прихлебом в конце фразы, я слышу иной раз, когда темнеет в глазах и нечем дышать.
Только ни за что не пойду на этот зов.
Добровольно не пойду.
Буду драться, я слишком люблю жизнь, чтобы следовать за слюнявым голоском смерти, как крыса за дудочкой.

Я не верю в привидения. Я просто соблюдаю правила.

Я всегда включаю свет в коридоре когда иду в туалет ночью или хочу налить на кухне воды. Хотя уже не боюсь темноты - страх темноты пропал три года назад, я как нибудь расскажу при каких обстоятельствах.

Я знаю, что на свете есть многое, что можно назвать "bizarre", что не поддается никаким объяснениям даже если они напрашиваются или их уже обосновали мешковатые долдоны и синечулочные тети в Академии Наук.
Я спокоен. Я соблюдаю правила.
"Иди скорее к мне".
Хрен тебе, дяденька.

Да, не скрою, меня всегда тянуло к странным и темным вещам, которые я могу назвать осенними.

Но интерес энтомолога или арахнолога (такое есть?) к бабочке или пауку не значит, что исследователь хочет сам стать мотыльком или вдолбить другим новую религию (а научные теории по фанатизму подчас ничем не отличаются от религии). мол, будьте как пауки и внидете в энтомологический справочник.

Как известно, только атеист способен истово бубнить мантру "боганетбоганетбоганетнетнет".

Ничего нет, а из "ничего нет" куриная нога торчит.

У каждого своя дорога и свои боги и небоги, просто сызмала я привык одновременно сомневаться и верить. И никому не навязывать своих убеждений.

Интересно, а кто еще сталкивался со странным?

Октябрь. Чужие окна.

2008-10-01T19:12:35Z

Осенними вечерами брожу под стенами домов и заглядывать в окна первых этажей. То хрупкое время, когда фонари еще не зажгли, но уже темнеет, пасмурно было весь день, и небесная морось становится густой, войлочной, ежатенькой. Воротник поднять, размять в пальцах и закурить папиросу. Листопад сменится снегопадом после Покрова Богородицы - окна уже зажглись, шторы еще не задернули.

Знаю, что это скверная привычка. Но есть уже любимые окна - одно с люстрой в виде грозди винограда темного богемского стекла с медными чеканными листьями и "усиками" лозы, второе - абсолютно пустая квадратная комната с плесневыми стенами крашеными зеленой казарменной краской, висит голая "грушка" лампы вполнакала, посреди комнаты - пустой конторский стул с жестяной бирочкой инвентарного номера, на стене - портрет сталина, усатый-сапогатый - рябоватый (от времени на желтоватом осетинском лице выступили оспины мушиных "садок".

Рамка склеена из прессованой газетной бумаги. Но ведь кто то каждый вечер зажигает там свет. Кто то дышит, живет, шаркает. В комнате сквозь пыльное стекло ощущается валокординовый смрад спрессованного прошлого времени и неприятно, как зубная боль, погромыхивание старомодного грузовика с ложной надписью "хлеб" на взгорбке переулка.

На десятидневье Новогодних и рождественских праздников в казарменной сталинской комнате на стуле появляется пыльная искуственная елка с двумя-тремя нитяными шариками и пятиконечной зеленой звездой. Я никогда не видел под голой лампочкой жильца.

Четыре года назад, когда еще жива была моя старая собака, я приучил себя гулять с ней по ночам, так каждодневное ожидание было легче вытерпеть.

Была зима, канун католического Рождества, мы с собакой очень долго ходили по пустым улицам, а зима была снежная и холодная, на бульваре меж пресненскими прудами стоял ряд шестигранных фонарей в янтарном ореоле.
Я забрел от ветра в переулок, обычные пятиэтажки, на грани пустырей. Остановился в палисаде.
Снег пошел сильнее. Было около двух часов ночи. Я забыл дома перчатки, обмотал вокруг запястья поводок и сунул руки в карманы весенней куртки.

Собака села, поджимая лапы, насторожила умную сухую морду - покачала головой из стороны в сторону, толкнула меня лбом в колено (дворняги ведь умные) - подними голову, хозяин.

Все окна в доме были мертвы, горело только одно. На первом этаже. Если бы свет мог иметь запах - то я точно знаю, это был бы запах горячего молока и ночного хлеба.

Окно типовой кухни. На столе стоял таз и красный пластмассовый кувшин. В тазу сидел ребенок - мальчик? девочка? - лет трех, а может и меньше, я в детях ничего не понимаю.
Ребенок смеялся, над кувшином поднимался легкий пар.

Рядом стояла его мать - я видел ее плохо - свет слезился, стекло запотело изнутри, на дужке кухонной лампочки болтался хвост золотого елочного дождя. Мать была в ночной рубашке, раскрасневшаяся, с короткими темными волосами, помню по-фламандски округлое лицо с неясными чертами. Она мыла этого мальчишку, оба смеялись. Я точно знаю, что они смеялись.
Почему ей взбрело в голову мыть его на кухне, да еще в такой час - не знаю.

Вспыхнула дурацкая фантазия, вздорная, как серная спичка.
И я сказал про себя.

- Эта женщина купает твоего ребенка . Ты вернулся домой издалека, но тебя уже не помнят даже псы.
Тебя долго ждали. Потом устали ждать и поверили в то, что тебя больше нет, а может быть и не было никогда. И тогда ей стало легко и она засмеялась. Потому что нет ничего слаще, чем избавиться наконец от подноготной памяти и наждачного ожидания.

Они смеются, пенится обмылок, вода звучно течет из кувшина в таз, снегопад усиливается.

Что там - циклон или антицкилон, вифлеемская альфа центавра, спицы северного сияния, зимние стрижи, ангелы или волки летят бесшумно над обритой наголо головой моей?

Она еще не погасили свет. Постучись. Войди. Стряхни снег с шапки, посмотри исподлобья, как Лазарь, скажи женщине: "Марфа, я вернулся домой. Я украл для тебя хлеба. Поставь кипятить молоко. Скажи мне, как зовут моего сына."
Нет, ничего не надо говорить ей.
Она всё тебе не скажет сама.
Молоко сбежит, зашипит, спекаясь, каплями на конфорке.
Мы никогда больше не будем прежними.

Я еще чуть-чуть помедлил. Собака заскулила. Нас обоих запорошило снегом. Скрипнула дверь подъезда: Ну?...
Повернулся и пошел прочь. Потом почти побежал, глядя под ноги.
Мне казалось, что это самое купальное материнское окно вырезали у меня в груди, так что оно теперь останется напросвет навсегда.
О таких вещах нельзя говорить. И я бы промолчал.

Да только снова осень и медовые окна октября, черные "четвертки" рам. Дома у нас вокруг старые. К тому же осенью смотреть в окна удобнее в всего - уже заклеили щели и заколотили шпингалеты на рамах, никто не откроет створку и не запустит в голову пустую бутылку из под масла и не плеснет просроченным кефиром или просто водой.

На кухнях готовят семейные ужины, прыгают синие экраны, приглушенно доносится звяканье столовых приборов, на балконе с покрасневшим плющом курит мужчина, залысина, полуприкрытые монгольские глаза.

Странные прогулки для странного времени.
По ночам я боюсь, что кто-нибудь заглянет в окно мне. Второй этаж, идешь на кухню налить воды, кинешь взгляд на черное стекло - а снаружи сплющенное нестрашное лицо. Без бровей. И потеки влаги. И неглубокий октябрьский двор-котлован.

Скрыто - подборка картин, не все они изображают окна, но некоторые кажутся мне именно вот такими "подсмотренными" извне, через тесные фламандские переплеты семнадцатого - восемнадцатого столетия. Увы, многих авторов не знаю, сохранял по безалаберности, не запоминая имен. Вермеер, Терборх, Доу, Шарден, Остаде, Мурильо итд. Мне кажется, что они тоже любили подсматривать в окна первых этажей.

В этом осеннем глазении в окна нет ничего от модного вуайеризма, если бы я увидел, как люди любятся или дерутся, я ушел бы - не то, что хочется видеть, оба акта - и любви и насилия интересны только непосредственным участникам.
Я старался ни о чем не думать, так, чтобы от меня остались только глаза. В самые темные дни жизни я был не способен завидовать влюбленным или людям у которых есть что-то, чего лишен я, семейные уют, виноградная люстра, все эти веера, скрипки, птичьи клетки, ковровые скатерти, дети, собаки, обои. Не потому что я чем-то лучше других или чище - нет, просто я лишен этого, как человек может быть лишен голоса или слуха. Это скорее плохо, чем хорошо.
Потому что я испытывал некое совершенно нечеловеческое любопытство, так, будто не знал назначения будничных предметов и действий, всех эти ужинов, уборок, стирок, игр, уроков.

Есть возвышенные и утонченные донельзя натуры, которые говорят о "мещанском мирке" "пошлых канарейках и семи слониках на буфете", но чего только не навидались эти "слоники" и "канарейки" и коврики с медведями и лебедями, и аресты и эвакуации и роды и похороны, и возвращения и разлуки.
Большое мужество, наверное, надо иметь чтобы поставить семь слоников "мал-мала-меньше", зная, что их стройный ряд может рассыпаться от взрыва авиабомбы в соседнем дворе.

Мир непрочен, наверное поэтому взгляд так цепляется за мелочи и приметы времени, не знаю как кому, но мне подчас старый наперсток, узор на скатерти, насечки на булке хлеба или старая детская игрушка ближе и любопытнее, чем напыщенный герб, аристократические штучки-дрючки на фамильном оружии или прозрачные цацки из алмазного фонда.

Во всяком случае - для повседневного взгляда извне.

felix___ @ 2008-09-29T11:36:00

2008-09-29T07:36:37Z

мама.

03.08.1937-29.09.2003

Филин 3.

2008-09-28T19:26:19Z

Будний день. Зернистое покрытие перрона. Воробьи ссорятся и теснятся. Стоит у столба с часами седой вокзальный газетчик - кипа газет примята камушком. Берет за новостной лист по копейке. Пассажиры прохаживаются взад-вперед - чистая публика, дамы в шляпках, с зонтиками-стульчиками. Мальчики столичной шлифовки.
Двери буфета по жаре настежь - официант в белом фартухе торгует на вынос розовыми баранками, морсом, сельтерской, бутербродами с сыровяленой колбасой и сыром.
Гнутые чугунные лапы скамеек. Кисейная девочка в капорке скучает, пищит "пииить", топает ботом на голубя. Мать в английском платье одергивает дочь вполголоса. На ближайшей скамейке военный листает газету, несмотря на зной, мундир генерал-майора застегнут наглухо, слепой блеск "орлиных" пуговиц, владимир третьей степени. Семья едет парадно. Поодаль - прислуга, с картонками, баулами, кофрами, из корзины торчит рыжая пакля кукольной головы.
Девочка хнычет. Военный, не отрываясь от газеты, говорит: Лида, купи ей попить. Поезд когда-то подадут..."
Девочка и женщина отходят к буфетному лотку, мелькает среди прохожих мотыльковый капорок, перышки лирохвоста на шляпке.
За скамейкой амурится пара - студент и черноглазая барышня в шляпке с чижиком. Целоваться на улице неприлично, барышня алеет, трется щекой о студенческую куртку, студент придерживает ее за плечико.
Воробьи клюют в пыли.
Генерал-майор тянет из кармана скомканный платок - из-под фуражки ползет по виску капля пота.

Пять выстрелов в спину.
Генерал задергался, откинулся на низкую спинку скамьи. Открыл рот.
Студент ухнул с перрона, утёк по путям, за ангары, к водонапорной башне.
Барышня опустила пистолет, чучелко чижика смешно качнулось на кориШневой шляпке. Стояла и ждала.

Девочка уронила стакан морса.
Вдребезги.
Медленно, с чуханьем, в парАх, подали к перрону состав.

13 августа 1906 года генерал Георгий Александрович Мин был убит социалисткой-революционеркой Коноплянниковой — на глазах жены и дочери, на скамейке Ново-Петергофского вокзала.

Год за годом недолю и погорелье на Пресне заменяли каменные казармы для рабочих, крепили кованые решетки на "старокупецкие" деревянные воротины дворов, на Смитовском тракте поставили аж четыре фонаря на "ногах" чугунного литья (правда горел только один, у кирпичной водокачки).

Слова "пятый год" стали паролем пресненцев, по праздникам, в погожие дни на козлы настилали доски, со всего мастерового двора собирали закуску и посуду, обыватели садились выпить - за крестины ли, за помин, за разговенье или новоселье, Бог весть - был бы повод, праздник найдется.
После второй кто-нибудь спрашивал: а помнишь в Пятом?"
В ответ долго молчали.
Сам собой на общем столе появлялся шкалик с черной горбушкой поверх. Его никто не трогал.

Наутро женщины, повязав на лоб мокрые полотенца, убирали посуду, выплескивали водку в дворовый бурьян, горбушку клевали городские птицы.

Отвяжись, дурная жизнь, привяжись хорошая.

Обыватели коротали год от Спаса да Крещения и с Благовещения до Юрия Вешнего.

Как прежде толкал водовоз свою бочку по мостовой, и с раннего утра утюжили мостовую разносчики - зимой - квасник с жбаном и плошкой на санках "А вот квас и груша вареная!", или ветчинники - бродячие продавцы из гольевой лавки на рынке - таскали по кустарным мастерским и лавкам горячие обеды - на головах укутанные горшки с вареным мясом и неизменый хриплый рык: "Кипит, кипит телятинка!".

По арочкам и лабазным задворкам крались тихие люди в башлыках, подсовывали под двери свертки, промокшие сукровицей - с виду мошенники, а на самом деле - кошатники.
В свертках - жилы, печенка, кишки, обрезки для кошек, домашних, лавочных и церковных, которых на Пресне было чуть ли не больше, чем жителей, у тех же тихоногих кошатников можно было раздобыть любую кошку по заказу - хоть сибирскую, хоть особую "кипрейскую" для ловли крыс, хоть загадочного "котабрыса", который живет дольше человека и приносит в дом под хвостом бешеные деньги.

У котабрыса усы торчком, штаны пуховые с генеральскими лампасами, хвост трубой, вид бравый и придурковатый.

Всем известно, что славные на Москве купцы-миллионщики первый капителец нашли у кота котабрыса под хвостом и во всей России золотоносных котов пять штук осталось, первые люди на них записываются, а полиция ищет по приметам.

Трепались в окнах ситцевые занавесочки, девоньки гуляли с фабричными в роще у сахарного завода на прудах, от проходной, где ларек, до лодочной станции. Тропки под яблонями-китайками засыпаны лузгой и конфетными фантиками.
По утрам шоркали метлами дворники - номерные бляхи.

Ветка через забор свесилась - потянулся прохожий сорвать цветок, упало в ладонь яблоко, только выставили зимние рамы, а уже вороны печатают "крестики" по первоснежью.

Отпустил на Благовещение жаворонка - а уже за углом караулит Спас Ореховый с орехами, и Медовый сотовый, напросвет весь, и белое Рождество, тихий долгий ледоход на Москве реке и горькие пряники Родительской субботы.

В Безымянном переулке повесили синюю с желтым вывеску "Колониальные товары", в полуподвальном сумраке прятались россыпи американских орехов, мочалки из туркестанской дыни - люффы, липкие султанские финики с мошками и песком, курительные свечки-монашки, для освежения воздуха - римская ромашка и пряное индейское дерево шандал, полынь таврическая, клопомор и лаванда.

На праздники выставлялся на подоконник ненастоящий овощь - ананас, граненый, как купол Василий Блаженного, с зелеными заковырками на макушке, на овощь ходили удивляться целыми семьями, но никто не покупал - дорого, что ты, что ты...

В церкви св. Девяти Мучеников Кизических, что близ Пресни за Житным Патриаршим двором, приходским священником был назначен отец Пантелеймон Руднев, человек широчайших взглядов.

К ужасу кроткой супруги он баловался химическими опытами и звездоглядством (сиживал безлунными ночами на крыше с подзорным окуляром, протестовал против установки фонарей на Пресне - потому как фонарь в наших краях - штука экзотическая, ночной прохожий давно уже притерпелся и обладает ночезрением не хуже кота, а кто подслеповат - так в потемках предпочитает дома сидеть и чаи гонять, а не колобродить по воровским слободкам.

От фонарей же один чад, угар, копоть, к тому же московский свет звезды застит, ужасная помеха астрономическим наблюдениям.

Но звездоглядство отца Пантелеймона - дело десятое, куда любопытней новшество, которое он ввел в приходе. А именно среди прочих треб предлагалось православным христианам освящение частных велосипедов, именуемых ради соблюдения чина "колесницами". За отдельную плату велосипед можно было даже наречь именем, подобно кораблю. Судя по всему, ни разу причудливый отец Пантелеймон эту требу не справил - на фабричной окраинной Пресне, которую в те давние годы называли "Московским Петербургом" или "Московским Монмартром", с велосипедами дело обстояло столь же прискорбно, как и с фонарями.

Дмитрий Матвеевич Северьянов, отец Филина, теперь работал на паровой игрушечной фабрике Кавыршина, что на Большой Пресне, у мукомольни на пустырях.
Числился в старших слесарях.

Анна Северьянова, мать Филина, горбатилась в ситценабивном цехе на Трехгорной мануфактуре Прохорова.
Зимой уходила из дома затемно, до гудка, потом надсадила внутренности, стала похаркивать по утрам кровью, похудела.

Нанялась в судомойки на Большую Кухню Прохорова, носила домой объедки в судках, брала по фабричному талону рваный лоскут и бракованный ситец. Шила, перелицовывала старье, продавала.

Северьяновы зажили хорошо. Ели с коровьим маслом по воскресениям.

Дмитрий на слесарных работах подкопил деньжат, стал квалифицированным мастером, купил одноглазый домик напротив церкви Николы во Псарях на Курьей ножке, по новому времени святителя Николая на Трёх Горах.
Свой палисад, дровяной сарай, рябина у колодца. Переехали из бараков. Отец припер на извозчике комод, поставили в угол, мать покрыла его вязаной салфеткой, в комоде хранились семейные святости - яичко зеленого стекла, ракушка - рапана "море слушай", венчальные свечи, ходынская кружка, бумажная иконка "с истинного Афона" и синяя чашка с золотой надписью "с днемъ ангела".

По вечерам мать и сын пили чай на крыльце. Вокруг колпака керосиновой лампы кружились мотыльки-однодневки.

Отец приходил поздно и сильно выпимши. Читал вслух "полицейский листок" - единственная газета, которую выписывали Северьяновы на дом принудительно - "листок" обязаны были получать все фабричные, в назидание за старый бунт на свой счет.

Отец подсовывал листок в световой круг от лампы и пьяно, по складам читал, качаясь на венском стуле:

"Построен новый арестный дом. В первом этаже - контора, раздевальня, комната для свиданий, архив, врачебный кабинет, женское отделение. Во втором этаже - мужское отделение, столовая для лиц интеллигентных между одиночными камерами. Здание освещается электричеством. Много света и воздуха. Для прогулки весной будут разбиты садики".

Мать гремела посудой, нарочно громко шаркала по полу ногами.

Отец ловил ее за подол, орал: Нюра - я! Нюра- я! Нюра - я-гад-ка моя!"

Получал по плечу поганой тряпкой.

- Будет тебе, кобель. Вались спать!

У отца с матерью дело не ладилось. Анна Северьянова год через год ложилась в лазарет - с кровотечением. Возвращалась сквозная до синевы под глазами, молчаливая.
Как ни молилась, как ни ездила в Новый Иерусалим купаться в источниках, больше детей у них не было.

Филин подрос.
Мать отвела его в рабочую школу при церкви - там дьячиха за маленькую плату учила грамоте и счету слободских детей.
Филин усердия и способностей не выказал, все буквы писал наоборот, а слова по слуху "сонца" "сбудецо" "хлеп".

Толстая баба-учителка в роговых очках долбила его указкой по макушке, совала носом в прописи:

- Не надеть, а одеть! Нельзя одеть одежду, нельзя надеть Надежду, надеть одежду - можно, одеть Надежду - можно!" Понял, ты, - корова через ять?

Филин потирал ушиб, равнодушно соглашался. Подпирал локтем щеку. Пялился за окно.
А там - голуби.

В синем с молочной дымкой небе высоко плескалась пресненская стая. Ворох крыльев, трепет над опушившимися липами и березами, дюжинная стая поворачивалась, как одна птица, косо апрельским клинком вспыхивали на солнце белые перья.
Мотался над чердачным окном шест с тряпьем, лентами и бубенчиками-пугачами. Свистал голубятник в два пальца, задирал вихрастую голову - только подбородок острый торчит и кадык гуляет.

- Э, завились! завились! Хорош-шие! Кышш!

Вышина, крылья, вербное воскресение, радость, святой дух, белые голуби в круглом облачном оке - глянешь, задохнешься. Весна, мое сердце.

Филин школу забросил, с двенадцати лет пошел в "мастерки", при Прохоровской мануфактуре, в ткацкие, к красильным чанам и в белильню его по малолетству еще не пускали. Служил на подхвате, бегал за квасом, водкой и колбасной обрезью - собачьей радостью в "распивочную и на вынос" у Горбатого моста, прибирался в мастерских, таскал, бывало, штуки полотна, сначала падал под весом, потом привык и окреп.

Фабричные его поначалу обижали - а потом поняли, парень на работу злой, молчун, скрытень, из тех, что сдохнут, а не выдадут. Зауважали. Но товарищей там не нашел. После пятого года многих работников заменили, но старые помнили, как Филинов батя в конторе имена выдавал и лбом в пол перед офицерскими сапогами стукал. Сын за отца, знамо дело, не отвечает, но шел бы ты отсюда, малой, от греха. И другая поговорка есть - яблочко от яблоньки недалеко падает.

С грехом пополам Филин писал для цеховых под диктовку письма в деревню, рабочих его "сонца" и "хлеп" не смущали - там уж разберут как нибудь, телеграфист прочтет.
Каждый месяц он получал в кассе ученический мизер - большую часть отдавал матери, а остаток заворачивал в тряпочку и прятал в отдушину за поленницей "на потом".
Копил на голубей.

Двенадцать лет пресненскому пареньку минуло, а там тринадцать, четырнадцать, пятнадцать.

В 1913 году пустили в продажу печенье "Юбилейное" к трехсотлетию дома Романовых. Очень вкусное, сдобное с тиснением, масляное - рассыпчатое, в хрустких бумажных пачечках, хорошо его было макать в стакан молока или прокладывать между двумя печенинами полоску холодного масла с ножа. Утренний привкус, надежный, московский.

Филин и не заметил того, что ему исполнилось пятнадцать.
Дней ангела и рождения в семье не праздновали, разве что стал просыпаться раньше отца и матери, простыни скомканы, сердце вот-вот выпрыгнет, пот на лбу, как капельки на оконном стекле снаружи...

Снилось душное, белое, розовое, телесное с черной галочкой посреди, колышется, хохочет, как русалка, манит, и в руки не дается...

Извертелся весь на лавке, одеяло сбросил. На простыне белесые стыдные следы.
Не хочу.

Дрожа от холода, хлопая комаров, стоял Филин в одних портках у дождевой бочки каляную простыню застирывал.

И бросал, так что медленно тонула ткань в ледяной воде.

Высоко над скатами крыш и крестами курлыкали журавли - возвращались домой на выселки, на мещерские болота. Потаенное время.

В красные дни Филин отпрашивался у матери, врал невпопад, бежал по горбатым пресненским улочкам, без души, на Ваганьковский рынок, около кладбища.

Там и цветы и яблоки, и ягода подмосковная и всякие грибы, все что за лето быстрое поспело - на мокрых досках и весах, старьевщики стоят с поддельными "котиками" и россыпями костяных пуговиц и старые книги, иконы, самовары и подсвечники, а у армянской красной стены - голубятники. Весь пятачок заплеван, затоптан, провонял махоркой, толкутся мужики-москвари, лаковые и ломаные козырьки картузов, серые пиджаки, мятые сапоги. Армяне и русские голубей торговали до хрипоты, до драки. Говорили голубей, думали голубей, видели голубей.
Ударяли по рукам, передавали из клетки в руки теплых, золотых птиц, тут же - на ящик ставили чекушку, резали ломти черного мужского хлеба с крупной солью, вяленое до закала мясо - суджук и мясистые помидоры "бычье сердце", тут уж армяне в войлочных шапках старались, а наши - кто морквы молодой с ботвой приносил, кто мытищинской редисочки, кто копченого лещика.

Смеялись под красной стеной Армянского погоста, по плечам друг друга охлопывали, втридорога запрашивали за голубей над могилами. Маячили за решеткой кладбища армянские резные кресты "хачкары", вязевая, вечная сила камня из немоты говорила, и непородные голуби утробно гурлили в сумерках на плечах крестов.

Филин крутился в прокуренной хриплой толкотне, слушал с жадностью, смотрел в клетки. Вот они, желанные, топорщили хвостовые перышки, переминались, ворковали, целовались, хохлили "вихры", тянули чистую воду из поилок клювами с восковым нагнетом.
Милые голуби.

На Москве сотни, а то и тысячи голубятен. Считай в каждом дворе, что запертом, что открытом. И поляков пережили и Пугачева и Чуму и французов. Голубятня во дворе - Москвы сердце. Если все островки-голубятни разрушат - и трех дней Москве не простоять под голым небом. Быть Москве пусту.

Исконно русская, московская порода - белые турманы геройские, граф Орлов саморучно выводил, бывало голубя на отменного коня менял, часами на крыше просиживал в белой рубахе нараспашку.

Вот -серенькие, державинские, Державин - старый под новгородом в имении Званка развел, его голуби высоколетные никогда с пути не собьются, против ветра летят.

Смоленские грачики... Ленточные ржевские. Рыжие с зеленым отливом, перышко сорочье, "сливные", а те у кого брюшко и подхвостье брусничного оттенка, назывались "крестовиками", в полете темный окрас сливался в крест, таких и в Сергиевой Лавре держали, христова птица - закрещивает небо над золотым гребнем часовой колокольни.

Сизые "бойные", летные голуби, длинный клюв, мелкий глаз, в полете кувыркаются кубариками, будто буквы в небе пишут, "вензеля" кладут. Бородуны. Тульские жуки, жарые ленточные, краснопегие, московские серые, дамасские голуби, чернопятые, трубачи, галочки, чиграши всех и не сосчитать.

А пуще всех прочих ценились алые голуби. Они очень редкие, небывалые.
Среди всех турманов - благородные. По головке и тулову - алые, маковые, а от репицы и по концам крыльев - голубые в серебряную рябь. В полете играют и горят.

На Ваганьковском рынке только один мужик таких голубей водил, и то не продавал - показывал. Жил бобылем далеко на Москве, у церкви Николы-Красный Звон, от нее и прозвище получил, сам спал на голом полу, хлебом с водой обедал, а выводил на чердаке алых голубей. Говорил, не продажные они, а Божьи. Царские голуби, от Алексея Тишайшего повелись. Их продавать - грех, только на погляд или смертное дарение.

На них, не дыша, смотрели. Клетка была цыганским платком закрыта. Красный звон снимал платок за гривенник. И осенним огнем плескало от птиц. Отшатывались зеваки, крестились даже.

- Алые голуби.

Филин все заранее продумал. На чердаке дровяного сарая пустовали клетки. Отец вздумал было кроликов разводить, но недосуг стало, выпивал сильно, кроли передохли, а клетки остались, крепкие, хорошие.

Их под голубятню переделать - проще простого, жил по соседству владимирский плотник Илья, у него Филин думал одолжить инструмент, доски в разобранном доме на гривке Трехгорки валяются - бери, не хочу.

Два года мотался Филин по Ваганьковскому рынку, уже всех любителей по имени-отчеству знал, да и его уже привечали, посмеивались.

Зимой в ряды голубей не выносили, холодно. Филин приходил помогать в мясной ряд - тушу подтащить, соломы навалить. К Рождеству в Москву съезжались мясные поезда с мороженой дичью, цельными свиными тушами, копчениями-солениями. Воровское раздолье на базаре. То карманы заточенной копейкой режут, то водят "хаврошу ряженую". Филин часто с жуликами входил в долю на мясном деле - нижнепресненская шпана крепко друг с другом повязана. Хаврошу водить - дело тонкое, как стемнеет, один жулик петлю мороженой свиной туше на ногу накинет и тянет с воза, второй хозяину зубы заговаривает. Отволокут тушу за ларьки, накинут на нее тулуп, в валенки обуют, шапку поглубже надвинут и тащат двое по бокам - вроде как товарищ напился, домой ведем. Хозяин мечется, спрашивает, а невдомек ему, что Хавроша своим ходом с добрыми людьми ушла.

Филин шел впереди и жалобно скулил "тятю пьяного домой ведем, от водки гибнем", ему верили, жалели, бабы совали пирожки с капустой-яйцом и луком.

Жулики на бесфонарной окраине рынка давали Филину за труды двугривенный и мяса с сальцем шматок "ради праздника".

На Благовещение Филин отстоял с матерью заутреню в Николе на Курьих Ножках, Анна поставила тесто, чтобы хлебных жаворонков печь, послала сына за кувшинным изюмом в колониальную лавку. Без изюма жаворонкам не из чего глазки делать, слепых жаворонков хочешь? И весна слепая будет, и Пасха.

Филин сорвался, потуже запахнул отцову ношеную куртку, нырнул за сарай, вытащил тряпку с накопленными деньгами. Посчитал как мог "пяткАми". Хорошо вышло. Должно хватить хоть на пару "галочек", хоть самыз невидных, большие любители с Трубной, из Зарядья, всегда с простых галочек начинали, чем я хуже.

Вместо колониальной лавки (а, потом зайду), побежал прямоходом на Ваганьково.

По случаю праздника под стеной было немноголюдно - мужики только к вечеру соберутся, сейчас все при семьях, да по храмам. Стояли две бабы - продавали моченый горох для голубей. Да пьяница с голубями за пазухой. Пара у него помойная, плевая, с плешью и дранью, глаза "текут" кислушками, не сегодня-завтра сдохнут, таких нам не надо.
А поодаль, у армянской решетки жался на сыром ветру Никола Красный Звон. И клетка его. На табуретке. И цыганский платок поверх. Никола Красный Звон отворачивался от ветра, смолил мокрую "собачью ножку".
Филин присел поодаль на тумбу, взглянул, попросил с робостью:

- Дядя. На двугривенный, два раза посмотреть хочу... подольше. На алых голубей, которые царские.

Красный Звон посмотрел искоса, сплюнул, размазал подошвой мокроту.

- Смотри за так. Сколько хочешь.

И сдернул с клетки платок.

Филин на корточки присел, смотрел во все глаза... Ярость весенняя, алые голуби, ископаемые московские птицы, красное золото, перо к перу, тысячные, праздничные. Глаза янтари вставные. Как у Богородицы Хлебенной. Чистейшая херувим.

- Живые. - выговорил Филин.

- Да уж не мертвые. - тут Красный Звон огляделся - и вдруг открыл клетку, вынул пару - алее алого и сунул в руки Филину.

- Бери.

- Не могу. - Филин аж попятился, картуз снял, скомкал в кулаке, как перед иконой. - Дорого.

- Так бери. Я на Соловки ухожу. Завтра с обозом. Уже почитай всех птиц раздал, эти предпоследние, алые, тишайшие. Старый я уже, пора из города. Ну, бери, пока не передумал. Дареные.

Филин хотел было из кармана деньги выворотить, но схватил пару - бережно, как учили бывалые поддерживать, чтобы перышка не повредить, посадил за пазуху. Быстро-быстро голубиные сердца бились в телесном тепле.

Даже спасибо старику не догадался сказать, помчался сломя голову, в квадратные дворы, перепрыгивая проталины, по колено ухал в пресненской осевший под солнечным припеком снег.
Вот отнимут, вот отнимут...
Нет.

Махнул через пару оград, запутал следы, перешел на рысцу.
Склады серые, каменные венцы, ссыпанный с мостовой черный ноздреватый снег с капельками.
Только здесь Филин расклеил спекшиеся губы и вымолвил:

- Спаси Бог.

Зашел с оттопыренной курткой в "колониальную лавку", смутными глазами следил, как бакалейщик отмеряет лопаточкой изюм из ящика в крученый фунт, невпопад поздравил с праздником, ляпнул "Христос Воскресе"

- Не успел еще. - засмеялся лавочник, но Филин уже дальше бежал, срыву дернул калитку, швырнул матери на кухонный стол изюм и юркнул на дровяной чердак, пустил голубей в клетки. Лег на половицы, и смотрел.
Принес воды и корма. Дал. Смотрел.
Заткнул ветошью слуховое окно, чтобы не дуло. Топтались алые голуби, привыкали. Осторожно гладил Филин тишайших своих по спинкам через прутья. И снова смотрел.

До слез.

Завтра, завтра, натаскаю досок, все сделаю, обустрою вас, будете, как у Христа за пазухой, а там всего неделю перемыкаться, света в Храмах зажигать не станут, вот Он большой - шаг за шагом спустится в преисподний ад по лестнице, а там - колокол грянет и возглашение и на яром воске огни и ризы золотые и ярусами росписи, и по всей Пресне заколышется всенощный крестный ход, грянет на хОрах семинарский хор ярославский, с перекатами, "Христос воскрес из мертвых и смертию смерть поправ всем сущим во гробех живот даровав".

На Пресне станет теплеть, день ото дня, оттает под стенами, полезет мать-и мачеха по пригоркам у прачечной, где солнечная сторона, вот и я выпущу вас... С каланчи, у меня там дядя Степан работает дозорным в пожарной части. Он пустит на самую высь. И полетите вы, алые мои голуби, кувыркаться в поворотном каруселье небесном, крыльями свистеть по высям. Ах, турманы, да турманы, растурманы вы мои..."

Скрипнули ступени - поднялась на чердак мать, придерживая юбку - в левой руке - треснувшая лампа и желтый свет - шаром вкруг ее головы. Замерла на последней ступени.

Филин совсем забыл о материнском промысле. Анна Северьянова покупала за грош, а то и просто крала на Большой кухне фабриканта Прохорова и в рабочих трактирах спитую заварку, потом сушила ее на чердаке, добавляла толченую мятку, зверобой, тысячелистник, вишневый лист, рассыпала мерки по красивым фунтикам. Фунтики клеили девочки из приюта за копеечки, старались "покрасивше". "Китайскую смесь" мать продавала из под подола по нищим лавкам и чайным.
Вот и сейчас пошла проверить - высохло ли.
Увидела Филина и алых голубей в кроличьей клетке.
Поставила лампу на пол, обняла сына. Сблизили головы. Смотрели оба на голубей.

- Хорошие... Украл?

- Подарили. Дед на Соловки ушел. Сказал - всем раздает запросто.

Анна Северьянова взъерошила светлые сыновние космы на затылке.

- Верю, верю всякому зверю, а тебе ежу, погожу... Побожись - не украл?

- Грешно божиться, мама...

- Говоришь, на Соловки? - Мать поддернула юбку, скорчилась "кораморой", оперлась скулой на колено. - Прадед твой, Матвей, оседлый цыган был. В него у тебя голова светлая, а брови черные. По молодости гулял с табором, то в Бессарабии, то в Крыму, то под Москвой в Филях, у Тестова, где ихние шатры стоят. Раз как-то с коня упал, голень сломил, так что кость выскочила, отняли ногу по колено. Кому калека нужен в таборе... Вот и осел в деревне, стал первым кузнецом, женился на русской. Говорят, даже розу из железа мог выковать - так что все лепесточки и шипчики и даже срез с каплей сока - как живые. Много у них детей было. Всех поднял на ноги, женил, выдал замуж. Женка померла, сам ей гроб ладил. А пришла ему пора, увязал в скатерку хлеба каравай, чесноку головку, смертную одежу и сказал детям и внукам: Все, попановал, пора со двора. Иду в Ерусалим, не поминайте лихом. По дороге буду песни петь, на киевской лире думки играть. Да так и ушел пешком. Не вернулся никогда.

- Ты к чему, мать?

- А к тому, что прадед-цыганок большой голубятник был. Голубятню своими руками на дворе отстроил, слева пруд, справа сад - яблони - вишенье, крыжовник, хорошо так...Как в раю. А посреди - на свайках голубятные етажи, с куполами, с петушками, с нашестами, резные расписные. Аккурат как Василий Блаженный, все в красках кровяное, медвяное, грановитое. И на самом верху, где маковки и яблочки на шпилях - струны протянуты, чтобы ветер дул и выл. Я маленькая видела, помню еще, как он голубей гонял. Он хороший был. Не пил.

Легонько потукала Анна мизинцем по прутьям клетки. Зашевелились сонные алые турманы.

- Ну, пусть живут. Когда тебя не будет я и воды им дам и пшена. Только отцу не говори - убьет.

- Не скажу.

Батя все приходил выпимши, как и раньше. Спать идти не хотел. Глядел налитыми глазами. Пару раз Анну прибил наотмашь. Филин заорал, локоть подставил над скорченной мамкой, тогда Дмитрий прибил и его. До крови.

- Жизнь мою выпили. Под шомпола меня брали и то легче, чем с вами век коротать!

Ночевал Филин с матерью на деревянной галерее, где двери в квартиры. Дом был не одиночный - половину дома снимала гадалка с дочкой. Ихняя вся левая половина. Гадалка баба добрая, нашла мать с сыном под дверью, привела к себе, поила чаем с морошковым крутым вареньем - племянник из Питера привез, раскидывала карты для Анны Северьяновой. Выходила бубенная дама, трефовый валет и дальняя дорога. А дальше ничего не видать - пустая карта, все снегом заволокло. Толкование непонятное.

Все лето Филин гонял голубей втайне от отца.
Голуби свили гнездо, алая села на яйца.

В конце августа Филин возвращался домой поздно. Жар остывал, каменные лодки улиц покачивались, уводили в тупики, подъязычно вкусно и гулко цокала подковами деревенская лошадка последнего извозчика, над Тремя Горами коревой сыпью выступили частые суматошные звезды.

На последних пролетах внешних домовых лестниц горели оставленные женами и матерями лампы- маячки.

Филин шел, сутулясь, пряча широкие ладони в карманы, надвинул картуз на лоб, челка выбилась.

Походя сорвал гроздку рябины - кисло еще - зеленые соплодия, не заалели, не налились. Рябина только с первыми заморозками хороша. Филин скривился, бросил ягоды под забор.

Из кухонного окошка сытно пахло жареным мясом, как на Рождество.
Три ступеньки на крыльцо. Споткнулся на осколках. Подобрал один: синий осколок золотая надпись "с днемъ..." а дальше нет ничего - только кусочек ручки.

Пять лет именинную кружку не вынимали из комода, а тут разбили.

Филин в дверь всем телом ударился, провалился в прихожую - там всего навалом - старая обувь, рухлядь, тряпье на крюке.

- Мамка!

- Тише. Тут я. - шепнула в ответ Анна Северьянова. Прижалась спиной к драным бумажным обоям коридора, загораживала собой проход на кухню. В поллица синяк набух. Она пофыркивала - на носу напухла горбина.
Ага. Батька дома. Опять бил.

- Филюшка...

- Мать, чем пахнет?

- Руки помой. Ужинать пора. - сказала мать и махнула рукой в сторону общей комнаты - там горела тускло керосинка посреди круглого стола, раззявился разбитый сапожными пинками буфет, отец сидел облокотясь на скатерть - пьяные дряблые щеки свесил, ронял голову на кулак. Блевотиной несло и перегаром.

Филин мимо матери протерся на кухню - весь пол в алых перьях, в кровянке.
Головки отрубленные на мясной иссеченной секачиком доске. Маленькие.
Глаза янтарные, мертвые.
Тишайшие.
Топка плиты не закрыта - стреляют в утробе сырые поленья.
На чугунной сковороде тушки кое-как ощипанные, вроде как маленькие курочки.
Алый огонь в топке, алые голуби.
Филин положил одну головку на ладонь, взглянул поверх, угол рта затикал:

- Мамка?

Анна отвела глаза.

- Надо. Милый, ты иди к столу. Батя хочет, чтобы вместе всей семьей поужинали, как родные.
Он мне их удавленных принес, велел ощипать, потрошить, испечь. Филюшка, ты пойми его... Голубей господа едят. У него дед холуем был у Голицыных, там в хозяйстве голуби первое дело. К столу.

- Я голубей не держал и ты держать не будешь, нечего баловаться! - кричал отец.- Анна, жрать неси.

Филин покачал на ладони две алые головки.
Из глубины, гадалкиным голосом заговорила пресненская пустота и тоска:

"- Матушка-коровушка, хочет старуха тебя на мясо пустить!
А Пеструха ей говорит:
- Не плачь, милая моя, а зарежут коль меня, мясо моё не ешь. Ну а косточки сперва в узелочек завяжи, и в саду похорони. Про меня не забывай, каждое утро поливай. Когда зарезали Пеструху, Крошечка-Хаврошечка все заветы коровушки выполнила, хоть и голодала, а мяса её не ела...."

- Я не голодный, мать. - сказал Филин, потрогал свое лицо, там, где мать бита была и добавил - Ты холодный пятак приложи. А то совсем скула запухнет.

Вышел в палисад, зарыл у колодца в рыхлую землю головы алых голубей.

Сел на скамейку, куда ведра ставили.

Охватил голову. Посидел немного. Подышал ртом. Сказал:

- Глаза бы мои не видели.

И пошел спать к себе за занавеску.

Спи, глазок, спи другой...